Михаил Уржаков





КУЛУАНГВА


(volume #1 "The Ball")





...устрица не ведает кому

принадлежит ее жемчужина.



Конфуций





«Идите к обрыву», – сказал он.

Они ответили: «Мы боимся».

«Идите к обрыву», – сказал он.

Они подошли.

Он толкнул их...

...и они взлетели.



Гийом Аполлинер





ПРОЛОГ




- Костя-ааа! Ко-оость! Костя-аан! Пофли фуубо-о-ол игхать! Выходи во двох!

- Ма-а-а-альчик, отойди от машины! Не прислоняйся к машине, ма-а-альчик! Отойди от ма-а-ашины!

- Что вы орете на мальчишку, Рудольф Самуилович! Кому ваша «копейка» нужна! Сашенька! Костя спит! С папкой рыбачить с утра раннего ездили, поздно вернулись. Давайте без него там попинайте. А после обеда еще его покричи, может он встанет. Или завтра поиграете – каникулы же!

- Ла-ана, Те-оотьхи-ит!

- Мальчик, отойди от машины!





ГЛАВА 1




70°4’36”N

170°51’20”E

Чукотка, Чаунский район, 167 километров к северу от поселка Вумалка.

4 ноября 1997 года.



«...сто двадцать семь, сто двадцать восемь, сто двадцать девять, сто тридцать... Прости, больше не могу. Дай мне передохнуть... как дал вчера, а, может, два дня назад, или три... а, скорей всего, – два часа назад. Кто его разберет, это застывшее время? И мой застывший в этой метели, путь... Мы ведь – люди. А люди не песок, мы можем идти против ветра, пока хватает сил. Опять философствую. Иди и молчи... сто тридцать один, сто тридцать два... Еще немного до ста сорока шагов, и... спать».



Путник, одетый в нечто, похожее на скафандр из папье-маше, бормоча под нос понятные только ему слова, брел сквозь сбивающую с ног пургу, сквозь сугробы, жестокий мороз и непроглядную темень. Он не смотрел вперед или по сторонам, он шел, словно по выверенному пути. Из прорех балахона ветер рвал клочками птичий пух.



«...сто тридцать три...».



Человек устало остановился. – «Кулуангва, давай договоримся, что завтра я пройду на семь шагов больше, чем сегодня. А сейчас я должен лечь, просто должен лечь...».

Отвернувшись от ветра, он неуклюже, боком повалился в сугроб, поджал под себя колени, не переставая крепко обхватывать себя руками, будто страшась расстаться с самим собой. Ураган сразу же начал укрывать снегом его плечи, голову в странном, мешковатом капюшоне, ноги в порванных на коленях, бесформенных штанах, его странного вида кожаную сумку, напоминающую саквояж, перехваченную за спиной, будто ремнями, лоскутами кожи.



«...сто тридцать четыре...».



Онемевшими от мороза руками путник с большим трудом разорвал на груди бумажный комбинезон и вытащил нечто, напоминающее черный клубок. Или, может, кокосовый орех? Но нет, клубок этот явно не был предметом народного промысла, не был он и экзотическим плодом. Это был черный, слегка потерявший форму ... мяч? Кто-то сильно погрыз его: на боках виднелись бороздки, как после нашествия усердных полевых мышей. Еще присутствовало небольшое круглое клеймо с изображением странного пляшущего человечка, окаймленного тесьмой непонятных знаков. Такими клеймами прижигают крупнорогатый скот и лошадей, перед тем как пустить в стадо.



«...сто тридцать пять...».



Похожий на мяч предмет, жил, в окоченевших руках путника, своей жизнью. Казалось, он источал горячий воздух. Снег, не долетая до него, таял, белым паром, обволакивая грудь, лицо и обветренные руки усталого человека. Путник откинул голову, высвобождая ее из-под капюшона. Изможденное, высохшее до костей лицо, многодневная клочковатая щетина, бесцветные волосы, прилипшие ко лбу. Однако глубоко запавшие, выцветшие глаза, полны света. Непослушными пальцами правой руки он отправил в потрескавшийся рот щепоть колючего снега. Закашлялся. Еще раз, откинув голову, он вдруг ударился затылком обо что-то твердое, пробормотав: «...сто тридцать шесть...». Резко повернувшись, насколько хватило сил, человек стал раскапывать сугроб за головой. Внезапно пальцы его наткнулись на черный базальт. Схватив мяч обеими руками, он прижал его к холодному камню и прошептал: «Кулуангва, брат, смотри! Мы дошли, родной! Ты был прав! Это - твоя Большая Земля! Я сделал, как ты хотел, – я дошел! ТЫ дошел!



«... сто тридцать семь, сто тридцать восемь, сто тридцать девять...».



Крепко стиснув мяч, он прижался спиной к валуну и заплакал. Тем временем шторм, несущий тонны снега со стороны Чукотского моря, продолжал заносить путника, образуя вокруг него сугроб-берлогу. Незасыпаными оставались лишь голова и руки с мячом на груди. Мяч продолжал плавить снег вокруг себя. Путник же отрешенно смотрел в снежную круговерть над головой, в то, что когда-то было небом. Его запекшиеся губы тихо прошептали: «А знаешь что, ведь я завтра уже никуда не пойду, брат Кулуангва. Следующие сто сорок шагов тебе придется скакать самому». Путник обмяк и снова закашлялся, но теперь уже от лающего смеха. «Спасибо тебе, родной, что довел меня до этого валуна... Так вот, где таилась могила моя...». Порыв ветра вырвал из дыр капюшона серый пух. Смешавшись со снегом, его комочки опустились на поверхность черного мяча, и вдруг полохнули искрами голубого пламени, словно ночные мотыли над старой керосиновой лампой.



Прожигая промокший насквозь бумажный скафандр, мяч медленно втаял во впалую грудь путника, злым ожогом стянул сухую кожу, обнажая розовые ребра несчастного. Но человек не застонал, вздрогнул, не пошевелился, стряхивая с себя пепел бумаги и пуха. Человек был мертв. В его стекленеющих глазах, снежный шторм на мгновение распался, открылось чистое звездное небо, внезапно окрасившееся в изумрудно-зеленый цвет. Затем пурга вновь сомкнула завесу и окончательно замела неподвижное тело. Мяч же, который цепко прижимал к себе мертвец, начал медленно остывать и вскоре превратился в черный, тяжелый булыжник.



«...сто сорок...».



Побережье Чукотского моря.

То же самое время.



- Совсем плохая охота тут стала, однако...

- Еще день-два этак пометет, и про охоту можно забыть.

- Эк оно зарядило! Давненько так-то не бывало.

Двое эвенков, в тяжелых, длиннополых оленьих малицах, тихо, словно боясь кого-то спугнуть, переговариваются в яранге. Ладони протянуты к шипящему огню «жирника». Узкие глаза поблескивают при каждом колебании пламени. В дыре под потолком почти по-волчьи воет ветер. Холодно. Редкие снежинки, влетая внутрь, легко планируют вниз, шипят на огне. За стеной из натянутых шкур вдруг тревожно и глухо захрипели олени. Две лайки в углу навострили уши.



- Что это? Ни медведей, ни волков тут отродясь не было. Пойду-ка я, проверю.

Один из охотников выполз наружу, едва не запутавшись винтовкой в наброшенных на шесты шкурах. Вернувшись, бросил своему спутнику:

- Утром, однако, уходить надо. Небо – зеленое совсем. Шторм идет. Большой шторм.

- Да, плохое место... – трепля загривок лайки и щурясь на пламя, ответил второй охотник. - Поспим, а утром тронемся. Что олени?

- Да что им будет?



До занесенной снегом яранги кочующих оленеводов из поселка Вумалка несчастному путнику оставалось пройти всего несколько десятков шагов.

Звонко взвыла лайка: Уууууу-ааа-у-у-у-у!





ГЛАВА 2




20°40’25”N

88°34’31”W

Чичен-Ица, Полуостров Юкатан, Мексика.

2 октября, 1520 года.



«Уу-у-ууу... Ааа-аааа...». Веки тяжело разомкнулись. Но картинка перед глазами нечеткая. Желто-зеленые всполохи, вспышки света сквозь молочную пелену век. Она не сразу поняла, что ее разбудило. То ли глухой стон из глубины хижины, то ли очередные пинки в утробе. Пинки в последнее время становились все чаще. Ребенок чувствовал недостаток воды в организме матери и требовал жидкости. Для Толаны это будут первые роды. Она не знала, как унять в себе бьющийся плод и во многом действовала наобум. Мать ее мужа, Ма-Ис, старая женщина, сама едва передвигала ноги. Удивительно, что она еще на ногах! Почти все ее сверстницы, старухи, на которых держалось обучение племени и присмотр за малолетками, одна за другой высохли на глазах за последние три недели. Каждое утро они вывешивали у дверей своих хижин цветные покрывала, давая знак, что еще живы. Потом возвращались внутрь и лежали в сухой пустоте, не двигаясь, до захода солнца. Туда, где сигнал не вывешивался, жрец племени Вак Балама посылал двух воинов. Завернутых в одеяла, мертвецов выносили за Площадь Тысячи Колонн, за Храм Штолока, туда, где заканчивалось маисовое поле, так и не давшее нынче урожая. Тела бросали и заваливали камнями, чтобы обезумевшие от жары, голода и жажды дикие животные не растаскали трупы. Каждый мертвец ложился поверх старого захоронения, и все опять заваливалось камнями. Кругом стоял смрад. Воины перевязывали себе лица, оставляя лишь щель для глаз.

По ночам вокруг могильного холма выставляли горящие факелы, отпугивали животных криками, били колотушками по стволам сухих деревьев, стучали в барабаны.



Толана вставала каждое утро до восхода и осторожно, распрямив плечи и сложив руки на пояснице, по-утиному переступая, отправлялась в заросли у поселка, окружающего городскую стену, чтобы собрать капли росы на широких листьях ол-ка-хио. Крупные капли стряхивала в глиняную плошку, мелкие просто слизывала языком. Через час язык распухал. И так – каждое утро, вот уже в течение четырех лун. Другой воды не было.



Ребенок в ней требовал воды и еды, он хотел жить. До его выхода, судя по предсказанию старухи-матери, оставалось совсем немного – две луны. А ходить Толане становилось все трудней. Первое время она еще добиралась до Священного Сенота, осторожно ступая босиком по ставшей камнем, выжженной земле. Она подходила к самому краю провала и напряженно вглядывалась вглубь. Пришла ли вода, смилостивились ли Боги? Но в нос ударял все тот же сладковатый запах разлагающихся трупов – бедных девушек, среди которых была и ее совсем маленькая сестра. Толану передергивало от отвращения, порой тошнило, и потому в последние дни она бросила свои походы к мертвому Сеноту.



Она хотела было сразу пойти собирать утреннюю влагу с листьев, но солнце стояло уже высоко, и Толана поняла, что спала намного дольше обычного. Кроме того, язык раздирала острая боль. Проведя ладонью по лицу, она почувствовала коросту запекшейся крови. Двумя пальцами дотронувшись до опухшего языка, Толана потрогала шрам посередине. Хоть он и затянулся, но каждое движение языком причиняло боль. Боль отдавалась и в большом животе, уже начавшем сползать вниз, – знак приближения родов. Женщина повела головой, покачивая ею вправо-влево, пытаясь стряхнуть оцепенение и восстановить события вчерашнего дня. Боль нигде больше не отозвалась, она жила лишь в животе и на кончике языка.



Легкий шорох и стоны заставили ее оглянуться, и Толана разглядела их источник: в углу хижины, на старом тряпье, укрытый полосатым одеялом, глухо стонал ее муж – Кулуангва. Всю нижнюю часть одеяла покрывали пятна запекшейся крови. Мужчина лежал на спине и что-то невнятно шептал. Толана наклонилась ниже, чтобы разобрать слова мужа.

– Завтра...все будет хорошо! Нам сказал Вак Балама, помнишь? Завтра пойдет дождь! Мы напоили Чаака. Мы сделали... Он теперь доволен. Он напоит нас. Он должен. ... нашего ребенка. – Его голос сорвался и затих.

– Да, Кулуангва, – Толана еле ворочала распухшим языком.



Она положила голову мужу на грудь и прикрыла глаза. Вспышками приходили воспоминания из вчера. Вспомнилась притча, что рассказал им вчера в храме верховный жрец Вак Балама.



«Путь, который избрали другие племена, был путь побежденных, когда отдавали то, что находилось у них под грудью и подмышками, чтобы это расцвело. А такое цветение означало, что каждое то племя принесено Чааку в жертву, у них вырваны сердца. Но до этого, Чаак передал свое могущество роду Баламы. Баламе-Кице, Баламе-Акабом и Ики-Баламе. Моим славным предкам. Он передает эту силу до сих пор, и эта сила еще никогда не обманывала нас. Мы привыкли воздерживаться от пищи, пока ожидаем появления зари. Мы бодрствуем, ожидая восхода солнца. Мы сторожа Великой Звезды, что поднимается первой перед солнцем, когда занимается день. Туда, на солнечный восход, устремлены наши взоры. Туда, откуда пришли наши боги.



Не там, однако, мы получили свою силу и верховную власть. Но лишь здесь мы подчинили и покорили большие племена и малые племена, когда мы принесли их в жертву пред Чааком и Священным Зерном. Мы поднесли ему кровь, плоть, груди и подмышки всех тех людей, чтобы оросить и оживить Священное Зерно. И великое могущество пришло к нам. Велика была мудрость, когда мы свершали свои деяния во мраке. Но вот пришло время, когда Чааку стало мало. Этого стало мало Священному Зерну Чаака. Одному из шести священных зерен, принесенных Им на нашу землю – мало наших подношений. И он говорит мне, а я – вам: Дети Маиса, воздайте благодарность перед последним отправлением! Совершите, что необходимо: проколите ваши уши, пронзите ваши чресла и совершите ваши жертвоприношения! В том будет ваша благодарность предо мной, – и я воздам вам. И я, Вак Балама, ваш жрец, говорю вам: пришло время сделать все, что хочет Чаак для орошения и цветения Священного зерна».



Еще Толана вспомнила как долго, очень долго она тащила Кулуангву по узким ступеням вниз с вершины храма. Вспомнилось, как сильно бился в утробе ребенок, сопротивляясь каждому напряжению матери. Затем теплые руки старухи Ма-Ис помогли затащить Кулуангву в хижину, положить его безвольное тело в угол на низкий топчан и прикрыть одеялом. Но что было до этого? Память путалась, и события не восстанавливались. Кулуангва хрипло дышал, голова женщины поднималась и опускалась с каждым его тяжким вздохом. Вот он со стоном потянулся, выдохнув боль, расправляя затекшие за ночь мышцы. Одеяло, укрывавшее тело, сползло на пол, Толана подняла взгляд, не до конца понимая, что ей открылось. У нее вдруг перехватило дыхание. Увиденное заставило ее с силой зажмурить глаза. Вся нижняя часть тела Кулуангвы была покрыта коростами запекшейся крови, ноги, бедра, лодыжки, ступни. Между его ног слабо подрагивала огромная, уродливая, черно-красная ... губка. Все то, что когда-то принимало активное и ласковое участие в создании маленького существа в ее утробе превратилось в невообразимый кошмар. И Толана вспомнила вчерашний день.





ГЛАВА 3





34°38’17”S

58°21’12”W

Буэнос-Айрес, Аргентина.

14 октября 1972 года.



День подходил к концу.

– Диего! Диего, да чтоб тебя! Ты почему мать совсем не слушаешь! Разобьешь ведь башку в такой темноте. Сколько можно дурить? Давай домой, живо, жи-иии-во!

Нет ответа.

– Диееего!

– Сейчас, мам! Ну, до первого гола, а то у нас ничья!

– Так вы до утра носиться будете?

– Не-а, сейчас уже закончим!

Мать отошла от окна третьего этажа, снимая с веревки, переброшенной через улочку Санта Доминго, хрусткое и выцветшее под нещадным солнцем белье. Внизу, в темноте, озаряемой лишь тусклым светом нескольких окон, носилась за мячом стайка подростков, взахлеб крича что-то несусветное. Эта игра, в десятки таймов, шла с полудня, с момента окончания школьных занятий. Играли во дворе-колодце, среди перенаселенных блочных домов, стены которых были сплошь покрыты граффити. К фасадам тут и там прилепились жестяные хибары – кладовые для всякой рухляди, гаражи для битых грузовичков, мотоциклов, велосипедов. Меж хибарами тоже сохло белье. Игра мальчишек сопровождалась какофонией из криков торговцев, рева младенцев, грохота машин, мелодий босановы и звуков сальсы:



Jamas imagine que llegaria este dia

donde apostaria yo toda mi vida,

por amarte y por hablarte otra vez

pero que diablos ya perdi todo mi tiempo,

y por mis errores ahora estoy sufriendo

quisiera regresar.

Pero antes de andar y salir

de tu vida y andar solo

quisiera llorar y sacarme

de adentro tus besos tu cuerpo . . .



С одной стороны воротами служила пыльная арка, увитая чахлым виноградом. С другой, - пара пустых ящиков. Невысокий пацан, откликнувшийся на зов матери, похоже, играл в этом бедном квартале Буэнос-Айреса, лучше всех. Приняв мяч на грудь, он легко переместил его с драной коленки на голень. Плавно обойдя соперника, мальчик вдруг виртуозно и сильно послал мяч меж двух ящиков.

– Го-о-о-ол! – Одна группа мальчишек бросилась обнимать страйкера, другая же понуро стояла у ворот, перекатывая мяч.

На столицу Аргентины меж тем спускалась теплая октябрьская ночь.

– Зря ты так с ним, Далма. – Диего, отец мальчика, в честь которого и был назван малыш, подошел сзади и осторожно обнял жену за плечи.

– После той вашей с ним поездки в Мексику, он совсем свихнулся на этом футболе, – нервно высвободилась она из объятий. - Знаешь, он даже спит с этим дурацким мячом в обнимку. Так наша малышка Мария спит со своей куклой! Возраст-то у него уже не тот, чтоб с игрушками спать!

– Ну, он все же еще ребенок: десять лет, чего ты хочешь?.. Я, кстати, вчера разговаривал с Антонио Лабруна, директором школы.

– Да знаю я Антонио! - все еще раздраженно бросила Далма.- И что?

– Ну, он сказал, что ... в общем, в учебе наш парень – совсем плох...

– Вот-вот!

– А зато в футболе, – продолжал отец, – он очень хорош! Гениален! Антонио хочет его в школьную команду к старшеклассникам. На городские соревнования. Ты ведь помнишь, как его тюкали в школе год назад? Как цыпленка, за то, что он два движения с мячом не мог связать на спортивных уроках. А сейчас...

–...а сейчас наш парень превзошел самого себя, пиная глупый мяч по улице! – В голосе ее чувствовалось разочарование, – Лучше бы основными предметами занимался усерднее. Да еще ты ему потакаешь...

– Да, не волнуйся ты так, Далма! Все обойдется. Наш парень добьется своего. Он еще станет героем Аргентины, вот увидишь!

Далма хмыкнула, а Диего продолжал, увлекшись, невзирая на сарказм во взгляде жены.

– Нам, рабочему люду всегда нужен футбол! Он нас прямо... освобождает! Он поднимает настроение, дает пищу для вечерней болтовни за стаканчиком вина. Кстати, позволь-ка мне открыть бутылочку на ужин?! Это все ж лучше, чем ворчать и хмуриться. А науки сами к Диего придут, с годами. Уж читать-писать-то он научится.

– Хорошо бы еще, если б научился считать. - Опять хмыкнула мать, – Чтоб не как его отец был, у которого и считать-то почти нечего в карманах! Да, и болтаешь ты как на митинге о своем футболе. Футбол его освобождает! Тьфу! Чуть не заснула!

– Ладно, ладно, я поговорю с ним, – ретировался Диего, видя к чему клонит Далма.

В этот момент Диего, невысокий для своих десяти лет крепыш, весь в пыли, сияя глазами, косолапо ввалился в дверь. Левой рукой он крепко прижимал к себе черный мяч.

– Пап, пап, мам! 5:3! Во как мы их! – Во взгляде Диего бушевала гордость.

– Ты же сказал: до первого гола... – недовольно нахмурилась мать, – ужин дважды грела!

– Да, я вкатил им четвертый, а потом, пока думали: расходиться или нет, еще и пятый вправил. А потом, тетка Саманта свет у себя в окне выключила, совсем мой мячик не видно стало, пришлось разойтись.

– А кто же вкатил первые три, сынок? – спросил отец, хитро улыбаясь.

– Тоже я, пап, кто же еще!?

Мать, похоже уже сменившая гнев на милость, направилась в кухню, разогревать ужин, в третий раз. Отец потрепал Диего по курчавой голове и, наклонившись к его уху, тихо, заговорщицки прошептал:

– Центральный нападающий Диего Гонзалес, пока мама возится с ужином, у меня к тебе одно дело есть.

Проскользнув темным коридором мимо двери в кухню, где мать гремела посудой и, чертыхаясь, разгоняла над плитой дым, они вошли в маленькую комнату Диего, увешанную картинками с обложек спортивных журналов. Отец прикрыл дверь и сказал:

– Может, хватит гонять с друзьями – начал он издалека, – этот замызганный, старый черный шар, темного мексиканского происхождения?

– Но, папа... – Диего сжался при мысли, что его лишат единственного любимого занятия.

– Даже не начинай, – нарочито строго продолжал отец.

– Но, почему? Я обещаю, что буду делать все домашние задания вовремя. Я ни разу не пропущу школу. Обещаю! Обещаю! Обещаю! – по лицу его потекли крупные слезы.

– О! А я и не знал, что ты умеешь плакать! – усмехнулся отец. – Хорошо, не реви, я просто хотел сказать, что тебе хватит играть этим доисторическим мячом, Диего! Почему бы тебе не заглянуть под кровать? По-моему там что-то лежит, дожидается тебя вот уже целых четыре часа?!

Диего, недоверчиво взглянув на отца, полез под кровать, откуда раздался истерически-радостный вопль.

– Ола-ола-олла! Пап, вот это да!

Шустрой змейкой он выполз из-под кровати, а в руках его, матово светясь черно-белыми шестиугольниками, подрагивал футбольный мяч.

– Настоящий! Кожаный! Во, ребята обрадуются. Может, нашей команде даже разрешат теперь на настоящем поле поиграть!

Отец, сделав притворно суровое лицо, сказал:

– Но ты нам с матерью должен обещать, что учебе в школе это не повредит! И особенно – математике.

– Да, конечно пап, – Диего слушал его уже в пол-уха, несясь на кухню. – Мам, ма-а-ам, смотри, что у меня есть, папа подарил, настоящий мяч из кожи!

– Надеюсь, со школой у тебя проблем больше не будет? А? - Мать пыталась придать голосу решительность, – иди, мой руки, бесененок. С мы-ы-лом!

– Да, мамочка, я обещаю!

– Что это у тебя с рукой? – она схватила, шмыгнувшего было мимо, Диего за запястье. По краям темного пластыря, наклеенного через всю левую ладонь, проступала запекшаяся кровь. - Твоя рана все еще не зажила? Завтра же идем к врачу, к дяде Савиньи. Что же это такое? Три недели прошло, а порез не зажил! Так ведь и заражение подхватишь! Как без руки-то играть будешь?

– Так ведь я ногами играю, – с заразительным мальчишеским смехом заключил центральный нападающий, направляясь в ванную комнату на помывку.

Там, оставшись в одиночестве и украдкой поглядывая на дверь, Диего, морщась, сорвал грязный пластырь. Затем под струей холодной воды он молча, с серьезным лицом, внезапно побледнев, промыл рану и, подняв руку ближе к лицу, внимательно ее оглядел. Рана, действительно, начала затягиваться. Мальчик промокнул ее куском туалетной бумаги, – отпечатался легкий розовый след. Диего тряхнул ладонь, смахнув минутное оцепенение, наклеил пластырь на прежнее место. Потом обеими руками он «причесал» свои жесткие кудряшки, показал себе в зеркало розовый язык и на материно «Дии-ее-го!», закричал: «Иду-у, мааа!»





ГЛАВА 4




Начальнику Разведывательного

управления Генерального штаба РККА

генералу Ильичеву И.И.



Нач. Второго Управления, С/Л №174

подполковник Литвинов К.М.

Англо-американская резедентура



27 ноября 1942 года





ОПЕРАТИВНОЕ ДОНЕСЕНИЕ



Товарищ генерал,



Нашим резидентом «Роквуд» выявлено, что интересующий нас объект присутствовал во время так называемого Балтиморского Эксперимента. Установлено, что агентство «Никсон, Крафт энд Локсмит», представленное компанией мистера Дж.П.Моргана «J.P. Morgan», имело договор с Военным ведомством США на поставку секретного оборудования. В день проведения эксперимента, г-н Тесла был тайно доставлен секретной службой «Тэнджерин» в порт Балтимора из Нью-Йорка пятиместным самолетом (борт. номер 685-АС).



Балтиморский Эксперимент (справка).



По нашим данным Военное ведомство США попыталось создать судно, невидимое для радаров, а также магнитных мин противника. Используя расчеты, сделанные г-ном Эйнштейном, на эсминец «Олдридж» установили специальные генераторы. По нашим сведениям, к проекту был привлечен г-н Никола Тесла. Его участие в эксперименте было максимально засекречено. Причина, по которой участие г-на Тесла придана высшая степень секретности, подтверждает нашу гипотезу, что в эксперименте г-ном Теслой был использован неизвестный механизм, по всей видимости, его собственного изобретения. Кроме того нам известно, что высокая степень активности немецкой контрразведки Абвер была нацелена не на результат эксперимента, а на объект, с которым Тесла взошел на борт эсминца.



Во время испытания, проведенного 28 октября 1942 года в доке №4 в Балтиморе, произошло следующее – корабль, окруженный разрядами мощного электромагнитного поля, исчез не только с экранов радиолокаторов, но буквально испарился в самом прямом смысле этого слова в зеленом облаке. Через некоторое время «Олдридж» материализовался вновь, но совсем в другом месте, на выходе в акваторию, вблизи дока №12. Экипаж на борту был, по заключению врачей, полностью обезумевшим.

Нашей агентурой были опрошены все возможные свидетели эксперимента. В частности (за мзду в 465.00 долларов), мы получили наиболее интересное свидетельство от старшего матроса Ромиреса Альенде с транспортного корабля «Эндрю Фьюресет» - судна, входившего в группу контроля Балтиморского эксперимента.



Он лично видел, как растаял в странном, зеленоватом сиянии «Олдридж», слышал гудение окружающего эсминец силового поля и знаком со многими из тех, кто все это наблюдал тоже. Свидетели указывают, что сразу после обнаружения корабля на борт были брошены спецподразделения, которые блокировали все подходы к кораблю и все выходы на борту. Затем на борт был доставлен на скоростном катере человек (по фотографии Альенде, со 100% уверенностью, определил г-на Теслу). Тот был немедленно эскортирован на капитанский мостик, откуда вскоре вернулся. В руках он нес металлический саквояж. Во время посадки в скоростной катер, по свидетельству Альенде, человек (Н.Тесла), вдруг с возгласом «Ах, черт!» словно от ожога, выпустил саквояж из рук, отбросив его в сторону. Саквояж от удара раскрылся, и на палубу выкатился небольшой шар, который излучал поразительное по силе зеленое свечение, похожее на огонь электросварки. Свечение продолжалось несколько секунд, после чего прекратилось. Сопровождавшие г-на Тесла вооруженные лица убрали шар в металлический ящик. На палубе корабля отчетливо был виден след выгоревшей древесины.



Самое интересное в свидетельстве Альенде нашему агенту - это описание последствий эксперимента. С вернувшимися «из ниоткуда» людьми стали через некоторое время происходить невероятные вещи. Они как бы выпадали из реального хода времени (использовался термин «замерзали»). Были случаи самовоспламенения, и однажды двое «замерзших» неожиданно «воспламенились» и горели на протяжении восемнадцати дней. Спасателям в госпитале никакими усилиями не удавалось остановить горение тел. Происходили также и другие странности, так, например, один из матросов «Олдриджа» исчез навсегда, пройдя сквозь стену собственной квартиры на глазах у жены и ребенка. Подтвердить эти сведения мы не можем, есть вероятность, что Альенде приукрашивает некоторые показания, отрабатывая гонорар.



По сведениям агента «Роквуд» руководство ВМФ США открещивается от Балтиморского эксперимента, заявляя, что ничего подобного в Балтиморе в 1942 году не происходило. Однако мы обнаружили документы, подтверждающие, что в 1942 году Альберт Эйнштейн состоял на службе в Морском министерстве в Вашингтоне. У нас есть копии листков с расчетами, выполненными рукой Эйнштейна, обладающего весьма характерным почерком. (Копии переведены и пересланы во 2-ой отдел ГРУ).



ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Карл Лайслер - физик, один из ученых, работавших в 1942 году над этим проектом. Находится в нашей разработке с момента получения задания. Лайслер, по нашим сведениям, рассказал на закрытых слушаниях в Конгрессе по этому делу, что ученые, руководимые военными, хотели сделать невидимым для радаров военный корабль. На борту этого корабля был установлен мощный электронный прибор. Этот прибор был способен дать энергию, мощности которой было достаточно, чтобы снабдить электроэнергией небольшой город. Приводим дословную стенограмму разъяснения.

«...Эксперимент очень интересный, но страшно опасный. Он слишком сильно влияет на участвующих в нем людей. В опыте использовались магнитные генераторы, так называемые «размагничиватели», которые работали на резонансных частотах и создавали мощнейшее поле вокруг корабля. Практически это могло дать временное изъятие из нашего измерения и могло бы означать пространственный прорыв, если бы только было возможным удержать процесс под контролем!». Интересно, что сам Лайслер никогда не видел этот прибор, однако, по его представлениям, тот должен был бы занимать, минимально, 1/3 судна. Тем не менее, он не наблюдал за все время ни одной широкомасштабной погрузки на борт электрооборудования крупного формата.



Идея эксперимента состояла в том, что очень сильное электромагнитное поле вокруг корабля будет служить экраном для лучей радара. Карл Лайслер находился на берегу, чтобы наблюдать, фиксировать и контролировать проведение эксперимента. Когда прибор заработал, корабль исчез. Через некоторое время он вновь появился, но все моряки на борту были мертвы. Причем часть их трупов превратилась в сталь – материал, из которого сделан корабль. Во время нашего разговора Карл Лайслер был очень расстроен, было видно, что этот старый больной человек до сих пор чувствует угрызения совести и свою вину за смерть моряков, находившихся на борту «Олдриджа». Лайслер и его коллеги по эксперименту полагают, будто они послали корабль в другое время, при этом судно распалось на молекулы, а когда произошел обратный процесс, то и случилась частичная замена органических молекул человеческих тел на атомы металла...» Нами была вскользь выдвинута теория, что в проекте, возможно, участвовал Никола Тесла, как возможный владелец прибора, однако Лайслер это категорически отрицает. По словам Лайслера, Военное ведомство не ставило команду ученых, занятых в проекте, в известность, кто был производителем прибора.



Эсминец «Олдридж» через неделю после проведения эксперимента был выведен в резерв флота США. Судовые журналы «Олдриджа» исчезли. По нашим сведениям они находятся в собственности 7-го оперативного отдела ЦРУ.

Подполковник Литвинов К.М.





РЕЗОЛЮЦИЯ (верхний левый угол, чернила, частично размыты водой)

Немедленно начать опер…. йствия, ...вленные на выяс… ... деталей Балтим... Экспе...та. Устано… имеющиеся у нас факты и аген... ...рмацию, связанную с деятельнос... Никола Теслы в …амках Военного ...мства США до экспер...

Докла… лично, еже…но.

Ильичев И.И.





ГЛАВА 5




45°27’57” N

9°11’21” E

Милан, Италия.

Май, 1991 год.





Эта пробка казалась бесконечной. Даже если принять во внимание, что случилась она в одном из прекраснейших городов Европы, столице мод Италии и мира – Милане, сидеть в этом липком, горячем, наполненным выхлопами воздухе не доставляло большого удовольствия.



Soli

la pelle come un vestito

soli

mangiando un panino in due

io e te

soli

le briciole nel letto

soli

ma stretti un po' di piu'

solo io solo tu



Песня из разбитого радиоприемника автомобиля на мелодичном итальянском, в исполнении хрипловатого мужчины и красивых девушек, тоже отнюдь не скрашивала поездку. Задыхаясь в старом Фиате, черт знает какого цвета и года выпуска, с пятнами кофе, красного вина и еще чего-то непонятного и отталкивающего на заднем, когда-то велюровом, сиденье, Родион Карлович Тейхриб вдруг отчетливо понял, что на рейс он опоздает. Даже при самом лучшем раскладе, если вдруг прямо сейчас, по велению всех святых, почивающих в Милане, расчистится автострада до аэропорта Мальпенза, он все равно уже не успеет на рейс 065 компании «Алиталия» до Москвы. А это значит, что Сергею Тихолапову, его коллеге, переводчику и ассистенту, который уехал в аэропорт 2 часа назад, придется добираться до Москвы в одиночку.



29-ый симпозиум Европейского Общества Историков, проводимый как всегда под патронажем Королевского Общества Историков Великобритании, каждый раз традиционно проходил в старинных городах Европы: Лондон, Амстердам, Брюссель, Лиссабон. В ту позднюю весну 1991 года этим городом оказался Милан.



Тейхриб Родион Карлович, совсем еще не старый профессор, пятидесяти четырех лет, из «новой волны», как их называли в эти перестроечные годы, с рано поседевшей кучерявой шевелюрой, огромными глазами под огромными же толстыми очками в роговой оправе, проходил у студентов Исторического факультета Московского Государственного Университета под уважительной кличкой «Доктор Живаго». Исторический факультет МГУ был лидером преподавания предмета в СССР, широко охватывал историческую действительность, как географическую, так и хронологическую, по сути – всю человеческую историю. Дюжина кафедр и несколько сотен человек профессорско-преподавательского состава (Родион Тейхриб был одним из них), преподавали историю фундаментально, со своей школой и традициями. Даже введенное в тридцатых годах изучение Истории Коммунистической Партии не повлияло на качество обучения. Репрессии в отношении профессорского состава в эти годы коснулись университета лишь частично. Школа оставалась Школой.



Родион Карлович Тейхриб преподавал на двух отделениях – истории и искусствоведения по археологии, этнологии и искусству Древнего мира. Образ доктора Живаго дополнялся еще и тем, что все свои документы, книги и тетради Родион носил в старом докторском саквояже, который достался ему в наследство еще от деда. От деда через отца. Такая вот вышла профессорская династия «саквояженосителей».



Компания «Братья Веснины», производившая эту повседневную докторскую необходимость в начале 19 века, а так же и все остальные чемоданные атрибуты богатых путешественников, не жалела на создание своей продукции лучшей свиной кожи, самой что ни на есть доброкачественной выделки. Рыжие, стершиеся за столетие бока саквояжа, имели около дюжины небольших отверстий, обработанных бронзовыми клепками. Так что, при плотном закрытии и длительном хранении, содержимое саквояжа не отсыревало и не задыхалось. Замок же у «Братьев Весниных» был такой крепкий и хитрый, что ему могли позавидовать любые современные дорожные замки. Ключ от него существовал, к сожалению, только в одном экземпляре. Профессор однажды попытался заказать дубликат, – да, какой там! Увидев клеймо производителя, за это не брались никакие мастера. «Храните как зеницу ока, а не то, если потеряется, бока саквояжника придется взрезать и такой продукт испортить!» Однако и это было бы сделать нелегко, ибо бока докторского саквояжа были армированы китовым усом. Именно поэтому Родион Тейхриб брал с собой ключ только тогда, когда отправлялся в участившиеся в последнее время командировки. Даже сдавая свой саквояж в общий багаж, он не утруждал себя пленками для защиты от шереметьевских грузчиков, падких на вскрытие дорогостоящих чемоданов из капстран. Во-первых, вид у саквояжа не был таким лощеным, как у большинства его собратьев по путешествию, а во вторых, вскрыть предмет было не под силу.

В остальное же время, время лекций и часов в полуразрушенной Ленинке, ключ дожидался профессора в холостяцкой (на двоих с матерью), двухкомнатной квартире, недалеко от метро Кропоткинская.



Улыбаясь и показывая крупные зубы, поблескивая линзами очков, Родион Тейхриб говорил на лекциях тихо, вполголоса, но твердо, заставляя аудиторию прекратить шушуканье и внимательно вникать в его лекции. Как сравнительно молодой, чрезвычайно начитанный и мыслящий «по-новому», преподаватель, он не страдал от нехватки внимания в студенческой аудитории. Многие студенты боготворили его, иногда сбегая даже с других занятий, чтобы прослушать «продвинутые» лекции Доктора Живаго.



Перестройка, на новой волне контактов с зарубежными университетами, заинтересованными в продвижении «прогрессивного мышления» в СССР, ставшего крайне популярным на Западе (от матрешек, дисков Пола Маккартни «Back in USSR», до ядерных технологий), все чаще открывала визовые двери молодым преподавателям страны Советов. Это позволило профессору только за последние три года посетить шесть западных стран! О таких поездках в прежнее время можно было только мечтать (плюс еще и расходы за счет принимающей стороны!).



И вот он сидел в миланском такси по дороге в аэропорт и, с блуждающей улыбкой, прокручивал про себя разговор, состоявшийся в маленькой пиццерии на улице Виа Каппелини, с молодым коллегой и переводчиком с итальянского, - Сергеем Тихолаповым. Тейхриб поймал себя на мысли, что продолжает проверять свои знания об удивительном предмете, который достался ему за десяток лир. Собственно, за оплату автобусного путешествия с полуслепым итальянским старьевщиком, которого он про себя назвал «Джузеппе Сизый Нос».



А случилось вот что. Успешно оторвавшись от «группы отдыхающих» (а вернее от делегации профессоров и преподавателей из стран бывшей социалистической коалиции и престарелого гида, еврея-эмигранта, говорившего, казалось, на всех языках мира), усмехаясь про себя тому, что весь эпизод до неприличия напоминает кадры из фильма «Бриллиантовая рука», профессор Родион Карлович Тейхриб скользнул в тень небольшой, цветущей улочки Плени. Пару раз он, словно заметая следы, зашел в мелкие сувенирные лавки, перебирая в кармане брюк монеты из суточных, выделенных ему комитетом по содействию странам Восточной Европы. Наконец он оказался на углу все той же Плени и Пиаццы Лима.

– Неплохо бы изучить и окраины Милана, не только ведь дворцами красив город, но и его людьми, – оглядываясь по сторонам и щурясь на освещенную ярким солнцем улицу, размышлял Тейхриб – так и просидишь всю поездку в аудиториях, да на конференциях. Именно в этот момент он ощутил какую-то звенящую пустоту в голове, которая, спустя мгновение, превратилась в тупую боль в области левого надбровья. Он остановился и, сильно нажимая, потер бровь ладонью, помассировал висок, но боль не только не ушла, а еще усилилась. Он даже обхватил голову руками, вспомнив, как Штирлиц учил Мюллера бороться с мигренью.

– Что за черт? - Сняв очки, растерянно и устало оглядел он внезапно опустевшую улицу. Неподалеку на автобусной остановке, мирно положив загорелые руки на колени, сидел одинокий старик в клетчатой фланелевой рубахе, в синей велюровой жилетке и в потертой кепке а-ля «одноэтажная Италия».



Тейхриб медленно подошел к этому пожилому человеку, маленького роста с узким лицом и длинным, сизым носом и, даже не задумываясь, как объясниться, постучал себе двумя пальцами по лбу и, наглядно поморщившись, спросил: «Аптека, где фармасия? Анальгин, голова - теста, теста бо-бо, очень сильно – теста малато! Черт ногу сломит с этим проклятым итальянским!». Старик, словно ожидая этого вопроса, привстал с пластиковой скамейки, коротко махнул сухой пятнистой рукой, приглашая Родиона Карловича в – откуда ни возьмись подъехавший – обшарпанный, донельзя запыленный, городской автобус с номером 64W.



Как загипнотизированный, профессор зашел в пустой салон и бухнулся рядом со стариком на сидение за спиной водителя. Автобус 64W немедленно тронулся, недовольно пофыркивая. Водитель повернулся к старику, глянул ему в глаза, мотнул головой: «Этот?». «Сизый нос» только коротко кивнул головой.





ГЛАВА 6




55°46’12”N

36°39’21”E

Москва, Россия.

7 сентября 1994 года.



– Этот?

– А я чо? Я знаю?

– Вроде, ничо такой, не совсем дохлый…

– Ага! Дохлых они не любят. Прошлого дык ваще отпустили…

– Угу, отпустили… в Москва-реку.



Два мордоворота, соответствующие своему времени, в дорогих пиджаках, с квадратными головами «под бокс» и могучими шеями, остановились на углу Подколокольного и Малого Ивановского переулков. Пристально и с нескрываемым презрением, разглядывали они сухого, грязного человечка. Тот сидел, привалившись спиной к водосточной трубе, поджав худые ноги. Трико на коленях порваны. Грязный, опухший, одетый в лохмотья, он что-то клянчил заплетающимся языком у проходивших мимо людей. Но прохожие только быстро пробегали мимо, иные отскакивали в сторону, опасаясь подхватить какой-нибудь туберкулез, педикулез, или «еще что похуже».



Один из «пиджаков», вынув из кармана брюк белые латексные перчатки, деловито натянул их на волосатые руки и, толкнув локтем второго, тихо буркнул:

– Лады, берем этого. Два часа, как идиоты, шмонаем подворотни. А жрать уже хочется мама-не-могу! Если опять не подойдет, да, и хрен с ним – река все смоет…

– Погодь, я клеенку на сиденье кину, не дай божЕ он мне машину завалит, нелюдь.

Он повернулся и быстро направился к стоявшему неподалеку черному джипу.



Тем временем первый присел перед бомжем и тряхнул его за костлявое плечо. Оборванец тяжело поднял веки, взглянул на незнакомца очень светлыми голубыми, мало что отражающими глазами. Он был еще не стар. Вернее сказать, возраст его определить было не возможно, не освободив от многодневной щетины, не отмыв от грязи, и как следует не накормив. Был он лет 30-40.

– Плохо мне, брат, – просипел он сухими, запекшимися, синими губами, – совсем кранты! Дышать не могу - трубы горят!

– Ну, это поправимо, паря. Тебя как звать-то, горемычный? - Нарочито по- доброму и весело заговорил «пиджак».

– Олег я. Олег Первушин.

– Вот что, Олег Первушин, вот что, брат, – припахать тебя хочу немного для одного непыльного дела. У себя на фазенде. Не задарма, слышь! И трубы твои промою, и накормлю, и приодену, братан. Все дела! - Он криво улыбнулся и изобразил грациозное движение пальцами в белой перчатке. Затем, продолжая улыбаться, вынул из кармана пиджака чекушку «Московской», сдернул серебряную «бескозырку» и вложил теплую бутылочку в дрожащую руку Олега Первушина. Тот, словно давно ожидал такого оборота событий, тремя большими глотками, ровно за три секунды, поглотил все содержимое бутылки (спаситель только присвистнул от восхищения) и, тихонько рыгнув, опять откинулся к водосточной трубе. Щеки его после нескольких долгих мгновений начали розоветь, дыхание выровнялось, и он, открыв глаза, уже осмысленно взглянул на незнакомца.

– Ну, что те надо, дорогой, – немного растягивая слова, произнес Олег. - Бери меня с потрохами. Хочешь, тебе и участок вскопаю, и колодец вырою, и баню срублю, и …

– Да не, Олежка, – прервал его собеседник, – хочу, чтоб ты, ну, сторожем у меня там поработал. Щас, знаешь, сколько отребья шатается, лазят в окна, воруют, а то и пожечь могут. Ну, может, иногда курьером для нашей конторы сгоняешь. Типа, знаешь, привези то, отвези это…

– А что, почта уже не канает?

– Да, канает. Но не хотим мы ее услуг. Сам, небось, знаешь, – каждая вторая посылка – тю-тю. Ведь не по Москве надо их возить, а издалека. Со всех, так сказать, уголков великой Родины. Ну, все - айда, пойдем. Детали – потом!

– Наркоту что-ли?

– Да, Боже упаси, ты за кого меня держишь? Я ж – свой, я – буржуинский, – пошутил как-то совсем не к месту бугай.



Он помог бомжу подняться. Лишь кое-кто из немногочисленных в этот вечерний час прохожих обратил удивленное внимание на то, как дорого одетый господин ведет под руку и усаживает в дорогой иностранный автомобиль вонючего уличного оборванца. Хлопнула правая задняя дверь, и Олег повалился на мягкое кожаное сиденье, на всю длину укрытое куском прозрачного пластика. Автомобиль медленно тронулся с места, резко зыкнул на неповоротливые, кособокие «Жиги» и «Москвичи», взвизгнул резиной и понесся вверх по Малому Ивановскому города-героя Москвы. Поглазев из окна дорогого авто на огни большого города, Олег сладко задремал на заднем сиденье. На одном из поворотов он и вовсе повалился на скрипучий полиэтилен, свернулся калачиком и заснул, подперев грязным кулаком небритую щеку. Меж тем, в машине тяжело бухая низкими частотами, надрывался «Наутилус Помпилиус».



«Если ты пьешь с ворами,

Опасайся за свой кошелек,

Если ты ходишь по грязной дороге,

Ты не сможешь не выпачкать ног...»



– Да выруби ты эту лабуду.

– А чо, – последний концерт. Прикольно!

– Чо прикольно-то? «Если ты пьешь с ворами - НЕ опасайся за свой кошелек! НЕ опасайся!» - поал, как надо?!





ГЛАВА 7


Начальнику Разведывательного

управления Генерального штаба РККА

генералу Ильичеву И.И.

4 декабря 1942 года





ОПЕРАТИВНОЕ ДОНЕСЕНИЕ



Товарищ генерал!

В рамках разработки операции «Триггер» предоставляю Вам последнюю агентурную информацию, аналитические разработки, архивные документы и исторические справки. Нами так же установлено, что объектом уже в 1931 году интересовались органы ОГПУ, и лично - зампредседателя ОГПУ Ягода Г.Г.



- - -

ИЗ АРХИВА РАЗВЕДКИ 7-ГО ОТДЕЛЕНИЯ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА ЦАРСКОЙ АРМИИ

27 июля 1902 года

Из шифро-донесения резидента Российского посольства в Североамериканских Соединенных Штатах Иосифа Граббе Начальнику 7-го отделения Генерального Штаба генералу Целебровскому В.А.

Копия послу России в США, г-ну Розену Р.Р.



Ваше Превосходительство,

С помощью нашего агента в центральном почтовом отделении г. Колорадо-Спрингс было перекопировано письмо г-на Теслы г-ну Йохансону в Нью-Йорк по интересующему нас Делу. Предоставляю Вашему вниманию перевод основных моментов этого документа.



«Дорогой друг!

...в «каракулях» прибора высокочастотной электромагнитной разрядки, сделанного на основе знакомого тебе предмета, «Триггера», я обнаружил «мысль».

...скоро тебе, дорогой Йохансон удастся читать свои стихи лично Гомеру! В то время как я свои открытия буду обсуждать с самим великим Архимедом. Дай мне время, и я тебе вышлю копии своего дневника исследований, и ты поймешь, что я не болен головой, как начинают считать уже многие вокруг меня. К сожалению, и мистер Дж.П. Морган, мой добрый финансовый покровитель, тоже начинает склоняться к такому мнению. Единственно, что его подбодрило, – мой удачный эксперимент с исчезновением старого электрогенератора в Филадельфии, а так же наличие у меня самого главного – его, г-на Моргана, удивительного, круглого катализатора (который он в шутку называет «мячом Богов», а я «триггером»). Опишу тебе подробнее в следующий раз, как он прыгал и хлопал себя по бедрам, когда я показал ему «зеленые» электромагнитные волны, невероятно похожие на туман, появившийся во время исчезновения в Филадельфии. Я держал мяч на вытянутой руке, и тот светился у меня на ладони, будто маленькое солнце, холодной, мертвенной плазмой».

***

Ваше Превосходительство, нами также было установлено, что, по возвращении из Колорадо-Спрингс, г-н Тесла заявил журналистам газеты Хералд-Трибьюн, что он установил связь с внеземными цивилизациями. К этому заявлению серьезно отнеслись лишь немногие. Однако существуют указания, что Тесла продолжает свои исследования «параллельных миров» в одиночестве, с помощью интересующего нас предмета, без какой-либо огласки результатов. Все свои результаты он обсуждает только с г-ном Джоном Морганом лично, во время прогулок по саду или в совершенно закрытой лаборатории, что не дает нам возможности прослушать разговоры и узнать доподлинно суть бесед. Во время прогулок по саду гг. Тесла и Морган иногда играют с мячом (каковой и является «предметом» нашего интереса). Размеры оного мяча не превышают 5-7 дюймов в диаметре. Играют же они в так называемый английский футбол, входящий сейчас в моду и в России. Во все прочее время пребывания на наблюдаемой нами территории, г-н Тесла с мячом не расстается ни на минуту.



Из отчета наших научных консультантов следует, что из предмета, каковой он называет «триггер» (то бишь - спусковой крючок), г-н Тесла создает аппарат для настраивания электромагнитных колебаний собственного мозга. Иначе говоря, использует мяч для контроля своей ментальной активности, и, таким образом, может общаться со смещенными во времени реальностями. Имею также сообщить, что разработками г-на Теслы активно заинтересовалась германская разведка. В частности на службу в лабораторию г-на Теслы, в качестве подсобного рабочего, устроился некто Генрих Краузэ, по нашим данным - агент разведслужб немецкого Генштаба.

Г-н Тесла окончательно переводит свои работы в Лонг-Айленд, поэтому для ускорения работы прошу Вашей санкции на возможность изъятия и последующего копирования записей исследований г-на Теслы, а так же самого «триггера», – пусть и путем экстремальных мер насильственного характера.



Принимая во внимание важность сего объекта для интересов Государства Российского, по мере поступления новых сведений, мы будем информировать Вас незамедлительно.

Первый Заместитель Посланника России в Североамериканских Соединенных Штатах

Иосиф К. Граббе

***

«Изъятие интересующего нас предмета, а так же архива г-на Никола Тесла путем экстремальных мер категорически запрещаю. Изыщите возможность получения материалов иным путем. Внедрите наших агентов во все доступные сферы общения г-на Теслы. О новых разработках Николы Теслы докладывать мне и генералу Целебровскому В.А. - лично».

7-е отд. 1-го отдела Управления 2-го Генерал-квартирмейстера Генерального штаба

Генерал Н.С.Ермолов

***

1-й (Военно-статистический) отдел Управления 2-го Генерал-квартирмейстера Генерального штаба.

Генералу Симонову А.П.

23 августа 1914 года

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Ваше Превосходительство,

Довожу до Вашего сведения настроения офицерского состава разведотдела Генштаба.

Поражение России в войне с Японией вскрыло существенные недостатки в организации военной разведки. Война 1904-1905 гг. показала необходимость не только непрерывной войсковой разведки в период боевых действий, но и постоянного агентурного наблюдения на территории вероятного противника и других государств, вербовка агентов, подкуп военных и государственных чиновников, разведигра, чему, по мнению большинства офицеров-разведчиков, не уделяется должного внимания. Кроме того, сообщаю последнее донесение наших агентов по делу господина Теслы



***

«Летом 1914 года, когда Сербия оказалась в центре событий, повлекших начало Первой мировой войны, по нашим сведениям г-н Тесла, оставаясь в Америке, принимал участие в сборе средств для сербской армии. Несколько раз в присутствии прессы он высказывал крайне неадекватные мысли, явно связанные с его последними научными разработками. Например: «Придет время, когда какой-нибудь научный гений придумает машину, способную одним действием уничтожить одну или несколько армий».

Мы предлагаем максимально активизировать действия нашей группы по извлечению технической документации г-на Теслы, пока нас не опередила немецкая разведка».



Полковник Седякин В.В.





ГЛАВА 8





70 °04’36” N

170 °51’12” E

Чукотка, Чаунский район, Российская Федерация.

31 марта, 2001 года.



– Вот проклятое место! И что тебя сюда понесло, право слово? Сидели бы сейчас в баньке! Так ведь и не помоешься перед отъездом! Все душ, да душ! Не по-людски это, люди с душой старались, топили, прорубь вырубили. Зима ведь, бляха-муха!

– А, по-моему, весна! И здесь очень красиво! Смотри, как ветер гуляет, а волны какие! Может, подстрелим кого? Кто сейчас тут ходит?

– Песца можно взять. Но это вряд ли, погоды шибко ветреные.



Двое мужчин медленно, словно отмеряя шаги, шли по побережью Чукотского моря. Один из них, по виду начальник, внимательно слушал, что ему объяснял другой. Через плечо «главного» была переброшена дорогая на вид двустволка. По талому снегу, переваливаясь на снежных дюнах, за мужчинами медленно тащились два средства передвижения: черный внедорожник «Тойота Лэндкрузер» и армейский вездеход Газ-34039. Три человека в темных бушлатах пешком следовали в отдалении параллельно тому же курсу, пристально оглядывая безлюдные, неприветливые места.



Разговор шел о размещении в этом районе ретрансляционной станции, для обеспечения постоянной телефонной и интернет-связью немногочисленных его поселков и городков. Ближайшая такая станция находилась в Певеке с радиусом действия в несколько сот километров. Этого явно не хватало для нужд небольших поселков, геологических станций, поселений оленеводов и охотников, а также – для обеспечения возрастающего грузопотока по Северному Морскому Пути. Москва была весьма заинтересована в развитии направления и недвусмысленно намекала «бизнесу», что неплохо бы обойтись не федеральными, а «другими» финансовыми средствами. Выбора, как говорится, было мало.

- Андрей Андреич, ты ж пойми, если здесь станцию ставить, то людей сюда нужно будет посылать как на полюс, как в ссылку... Тут даже зверь не ходит вот уже много лет. Мертвое место! – Суетясь и размахивая короткими руками, громко высказывал пожилой человек в надвинутом на затылок малахае.



– Да, ты не горячись, Николай Алексеевич. Все образуется. - Видно было, что высокий молодой человек с модной недельной рыжей щетиной, с непокрытой головой и в темных очках, в короткой, легкой, но, видимо, очень теплой куртке, обращался к собеседнику с подчеркнутой, но в то же время ироничной вежливостью.

– Если надо, хорошую рабочую ставку сюда дадим. Холостяки, старые полярники пойдут. Людей-то нужно два-три человека в смену. Тепло, под крышей, связь постоянная. Много лучше, чем на буровой или на качалке вахтовать. Площадку вертолетную сделаем. Склады, все такое... Водочку на склад. А, как насчет водочки, Николай Алексеевич? Сам, поди, на сезон-другой подпишешься? Вместе со словами из его рта вырывался белый парок. Он шел, с тоской оглядывая унылые сопки, неприветливое Чукотское море и думал,



«Ну и какого хрена я поперся сюда? Не только самому место выбирать, но даже и прилетать сюда не было необходимости. Все могли без меня решить специалисты. Тоже мне – знаток связи, идиот. Связист-миллионер! Где хотите, там и ставьте эти чертовы ретрансляторы. Приезжайте к нам в Лондон! Нет, уж лучше вы к нам на Колыму... Как же они меня достали с этими общественными нагрузками, жирные суки...».



Свежий бриз с моря тронул рыжие волосы молодого человека. Он был весьма хорош собой: сложен, как боксер полутяжелого веса, бледнокож, как поэт Байрон, с голубыми газами в глубокой тени надбровных дуг. Звали его Андрей Андреевич Романов. Ему был сорок один год. Он стоил три миллиарда долларов и обладал широчайшими связями «наверху». На самом верху. Связями, позволяющим ему заниматься биржевыми спекуляциями, ценными бумагами, государственной собственностью, «официальным» устранением конкурентов и прочими делами, всегда приносящими ему прибыль. И прибыль немалую.



Эта необъяснимая тяга приехать и «насладиться» красотой заполярного круга у него, российского нувориша, поднявшегося от мелкого бизнеса начала девяностых до мультимиллионного сегодняшнего, появилась несколько недель назад. Он ехал по Москве на заседание Союза Промышленников, когда внезапно встал в пробке на Тверской. Никакие ухищрения машин охраны, никакие спецсигналы не могли раздвинуть слипшиеся, как шпроты в банке, автомобили по обе стороны улицы. Вдруг к машине подбежал грязный подросток, цыганенок или таджик, и стал липкой тряпкой тереть затемненное стекло с пассажирской стороны черного «Бентли». Глаза мальчишки были совершенно пустыми и казались сплошь большими зрачками. Он так бешено пытался продавить тряпицей стекло прямо перед лицом у Романова, словно хотел утереть ему нос. Подлетели охранники, пытаясь оттащить пацана, но тот так вцепился в ручку, что даже двое мордоворотов ничего не могли с ним сделать. Ему удалось даже отбиться на несколько мгновений, он вдруг вытащил из внутреннего кармана куртки огрызок кукурузного початка и с силой вмазал им по стеклу. Желтые горошины разлетелись по сторонам, а пятно удара на стекле расплылось и стало похоже на солнышко в детских рисунках. «Тон гуха, – истошно завопил пацан! – Тон гуха!».



Наконец охрана оторвала мальчишку от машины и пинками вытолкала на тротуар, где зеваки уже вовсю наслаждались маленьким представлением. «Тон гуха! Тон гуха...» - продолжал визжать черномазый, пока один их парней не сделал притворного движения, якобы пытаясь догнать нарушителя миллионерского спокойствия. Мелкий исчез в подворотне, показав длинный, розовый язык. Романов улыбнулся и спросил водителя, озабоченно поглядывающего на часы:

- Костя, а что такое - «тон гуха»? Ты случайно не знаешь?

- Да, хрен их, лимиту черную, знает, Андрей Андреевич. «Давай деньги», наверное. Знаю, что по-грузински «давай деньги» звучит приблизительно так - «пули мамицчхара». Что-то в этом роде, хотя, не уверен... Понаехали отовсюду, людьми не назовешь!

Будучи ярославским малым, Костя глубоко переживал за чистоту населения столицы. А у Романова вдруг так кольнуло сердце, что он, вздохнув с легким стоном, откинулся в кожу сиденья и закрыл глаза. Стало смертельно тоскливо, как когда-то давно после трагической смерти матери в автомобильной аварии. Водитель Костя обернулся и встревожено взглянул на шефа. Тот лишь махнул рукой: не бери в голову, – поехали... Действительно, пробка на удивление быстро рассосалась, словно и не было ее. Автомобили двинулись, набирая скорость, пофыркивая друг на друга.

- Костя, эти люди скоро выйдут на улицы и начнут нас вешать – рассеянно глядя в окно, тихо, но внятно сказал Андрей.

И вот, благодаря этому случаю, и, конечно, хорошей бутылке виски в одиноком номере Интерконтиненталя (не хотелось тащиться в пустой, далекий дом после встречи «в верхах»), вместо того, чтобы провести «quality time» с семьей в горнолыжном поселке Бельгии, в небольшом, выкупленном три года назад коттедже, он быстро сориентировал свой экипаж на полет завтра в Якутск, в срочную «командировку». Он вдруг так сильно испугался, что нечто очень важное проходит стороной, нечто такое, что должно изменить всю его жизнь, что вскочил с постели посреди ночи, разбудил телефонным звонком секретаря и заставил его немедленно заняться этим делом.



Маниакальная боязнь Романова, что он станет чьей-то жертвой – друзей, бизнесменов-ковбоев, или всеядных спецслужб – заставляла его заниматься все больше ценными бумагами, акциями и перепродажей земли с последующим выводом капитала в спокойные западные рынки, и все меньше – поставками углеводородов и металлов. Проделав несколько экспериментов с обесцененными бумагами, он убедился, что их тоже можно выгодно сбывать с рук. Он продолжал подкупать государственных чиновников, благодаря которым получал право владения национальными богатствами и сокровищами. Его основным увлечением стала перепродажа ценных бумаг.



Однако, временами на Романова все же нападали приступы неподвластных ему мыслей, от которых никак не удавалось отделаться, но и додумать их до конца – тоже не получалось. Кроме того, в такие моменты у него начинался тик. Все признаки невроза были налицо. Но вместо докторов, он обращался к тем или иным «расширителям сознания». В такие вот неотвязные моменты, Романов страстно мечтал вот о чем: чтобы, например, Господь, да, именно сам Господь Бог, поручил бы ему какое-то важное задание. Единственное Дело! Чтобы дал ему, скажем, весть какую-то, и чтобы он, Романов, смиренно пронес бы ее от места и до места. Да, да! Стать посланником Господа, избранником великой Идеи. Чтобы не было больше этих «дешевых денег», наводнивших его сознание и жизнь! Денег, не дающих ему принять и донести ... ну, допустим, – «стигмату». Да, донести ее от Господа Бога к ... кому-то другому, столь же высокому...



Романова вывел из размышлений бодрый голос Николая Алексеевича. Тот широко расставлял при ходьбе ноги и размахивал руками, как опытный лыжник.

– С водочкой-то и дурак на станцию подпишется, Андрей Андреич, – поддакнул шутке старик. Он был региональным менеджером, – солидный, серьезный мужчина с седыми висками и громадными черными усами, напоминающими щетку для обуви. Простой «солдафонский» юмор он понимал и всегда рад был поддержать тему.

– Вот, дураков с водочкой-то нам как раз и не надо. Или здесь одну станцию ставить на все три района, или три других – по одной на каждый, по-южнее. А мне эти три других в копейку, если не сказать в центы, вылетят. А посадить сюда комперов, да хакеров, хоть даже и бывших зэка, им какая разница, где баб виртуальных трахать, здесь или в Москве? Тем временем и за системой следить будут, чтобы себе же локти со скуки не грызть.

– Это да! Вот смотри, я старый человек, уже седьмой десяток разменял, а свою внучку от телевизора этого, как его, мать ее, монитора, оторвать не могу! – Николай глубоко вздохнул и продолжал. – Все она со своими хахалями трендит через интернет. А живут-то они ... через два дома. Да у нас домов-то в городе, как раз только два и будет, – Николай сухо рассмеялся, не выпуская изо рта сигарету. – Раньше мы без стука к друзьям бегали, а сейчас молодежь даже из дома не выходит. Ну, хоть не надо думать, – где они пропадают!

– Вот, вот. А станции расставим в нужных местах, я и тебя, брат, в любой точке вычислить смогу, даже из Лондона. Ты у меня не отвертишься, что связи не было...



Хрустя унтами по тянувшимся к солнцу бритвенно-острым торосам, Романов резко уклонился от порыва ветра и тут же наткнулся на Николая, чуть того не повалив. Николай стоял, как вкопанный, выпучив глаза, сигарета блесной повисла на нижней губе, норовя подпалить его «моржовые» усы.

– Андрей Андреич, смотри-ка, что это за катавасия такая, мать твою маковку!

Полурастаявший сугроб вокруг прибрежного черного валуна обнажил бесформенную, на первый взгляд, груду тряпья и бумаги. Все это чудом висело на каком-то каркасе. Белый каркас, проступавший сквозь полуистлевшие ткани, при ближайшем рассмотрении оказался ребрами истлевшего трупа, останками человека.

«Дошли...». – С каким-то безразличием подумал Романов. Тоска и боль в груди, сидевшие в нем занозой вот уже неделю, с момента приезда за полярный круг, как-то удивительно враз и легко отпустили его. Вслух же он произнес:

– Ну, вот, Николай Алексеевич, здесь станцию и поставим. Под названием «У погибшего альпиниста».





ГЛАВА 9




34 ° 38’14” S

58 ° 21’12” W

Буэнос-Айрес, Аргентина.

14 октября 1972 года.



Ужин прошел скомкано. Мать была не в духе или обижена. Но это не помешало ей, как всегда, сесть во главу стола и прочесть традиционную молитву, которую Диего помнил наизусть с пятилетнего возраста. Молитву эту Далма получила в письме от своей двоюродной сестры из Североамериканских Соединенных Штатов, с острова Лонг-Айленд, с припиской, что это «самая благословенная молитва, которую только может получить ваша семья». Спустя три недели сестра погибла в автомобильной катастрофе. Далма же исполняла эту молитву как завещание, перед каждым приемом пищи.



«Торжественно клянусь, что всегда буду уважать собственность других людей и довольствоваться своим уделом, предначертанным мне в жизни милостью Господней. Я всегда буду испытывать чувство благодарности к своим хозяевам, никогда не стану жаловаться ни на положенную мне плату, ни на лишнюю работу, но постоянно буду вопрошать себя: «Что еще могу я сделать для своих хозяев, для своего народа и для Господа Бога?». Мы рождены на этой Земле не для счастья, мы рождены для испытания. И это испытание – ноша Огня, данная нам для очищения наших душ. И если я хочу пронести этот Огонь из одного места в другое, то мне надлежит всегда быть человеком бескорыстным, трезвым, правдивым. Всегда быть чистым душой, телом, всеми своими делами и помыслами. Быть преисполненным уважения к тем, кого Создатель, в неизреченной своей мудрости, поставил надо мной. Если я выдержу это испытание, то после смерти причащусь жизни вечной, райского блаженства. Если же не выдержу, то буду вечно гореть в пламени ада, и Дьявол будет ликовать, а Христос – скорбеть обо мне».



Диего сидел, уткнувшись взглядом в яичницу. Отец, наклонив голову набок, восхищенно смотрел на мать. Потом, пока Диего уплетал трижды подогретый омлет с крупно нарезанными кусками красного сладкого перца, отец с матерью, поглядывая на сына, вполголоса обсуждали городские новости. За стеной, сбросив от жары одеяло, ворочалась младшая сестра Мария.

– Совсем народ в городе с ума посходил. Говорят, появился какой-то маньяк, он убивает по ночам малолеток. Вот, послушай, – она разгладила страницу местной газеты «Буэнос-Айрес ревью» на столе, – «...шеф полиции Дон Родригерс предостерегает местное население района Ла Бока, в особенности родителей несовершеннолетних детей. Не разрешайте прогулки детям в вечернее время. Или присматривайте за ними сами...».

– Буэнос-Айрес потихоньку превращается в Мексико-сити. - Закивал отец.

– Этот маньяк, просто так, – вздыхая, продолжала мать, отодвинув газету в сторону, – избивает несчастных до смерти, потом отрезает им уши и посылает в полицейский участок. Почтой, бандеролью. Дескать, лови меня, полиция! Вот он я!

– Да, я слышал, родители из некоторых школ в нижнем городе даже решили ночные дежурства устраивать на улицах. Но разве за всеми уследишь? – Отец, потягивая «Мендосу», скрипел плетеным креслом.

– Сынок, ты бы не шастал по вечерам так поздно, а? Это хоть и не в нашем районе, а в Ла Бока, но береженого Бог бережет, – мать погладила взъерошенную, кудрявую шевелюру Диего.

– И то верно, Диего, пока полиция не разыскала этого ублюдка, приходи домой засветло! Считай, что это мой приказ! – сурово поддакнул отец.

– Да, не беспокойтесь вы так, ма-пап, – скороговоркой выпалил парень, отодвинув тарелку, и чмокнув мать в щеку. – И уже на ходу, убегая в свою комнату, – я ведь не один по вечерам-то хожу, а с друзьями...



Диего разделся, выключил старую настольную лампу и забрался под одеяло. За окном монотонно зудели цикады, хлопнуло окно у соседки, проехал, дребезжа на ухабах, автомобиль дяди Мариньи. Пустое ведро, подвешенное к кузову, характерно постукивало на каждой кочке. Пару раз возопили коты. Огромный город медленно готовился ко сну. Некоторое время Диего лежал без движения. За одной стеной тихо разговаривали родители, за другой вертелась, что-то бормоча во сне, младшая сестренка Мария. На столе, среди книг, поблескивая в лунном свете черно-белыми боками лежал подарок отца. Диего выполз из-под одеяла и, сделав в темноте шаг, вдруг споткнулся, едва не ударившись головой о стол. Наклонившись, он поднял с пола свой небольшой черный мяч. Стоя посреди комнаты, он замер, склонив голову к плечу. Вдруг по щекам его потекли слезы. «Я никогда тебя не брошу, Кулуангва! Никогда!». Он с размаху упал на кровать, крепко обнял старый мяч и повернулся с ним к стене, поджав колени к груди.



Крепко сжимая мяч в ладонях, он вдруг почувствовал легкие, словно электрические, укусы. Он уже привык к ним. Они возникали каждую ночь. Совершенно безболезненные поначалу, они постепенно становились все более и более настойчивыми. Однако Диего не боялся их. Наоборот, он ждал этих ощущений с нескрываемым трепетом и глубокой радостью. Почти всегда в этот момент к горлу подступал твердый, теплый комок, хотелось плакать. Плакать навзрыд. Что мальчик нередко и делал, наглухо завернувшись в одеяло. На ощупь, он сорвал с левой ладони почерневший пластырь. Покривившись от боли, через которую проходил каждую ночь, он зашептал: «Сейчас, сейчас, погоди...».



Сжав зубы, Диего надавил на рану большим пальцем правой руки. Его так перекосило от боли, что он ухватил край подушки зубами, сдерживая стон. Крупная капля крови выступила из пореза и растеклась по ладони. Осторожно, чтобы не испачкать постельное белье, он приложил ладонь к мячу. Маленькая, она вошла в черную поверхность, почти как в расплавленный воск, и мяч, своим убаюкивающим теплом, крепко принял ее в свои объятия. Он будет удерживать в себе эту ладошку до самого утра, укачивая, лаская и массируя ее, пока кровь не остановится. Теперь мальчик заснул. На губах его блуждала счастливая улыбка.





ГЛАВА 10





Начальнику Разведывательного

управления Генерального штаба РККА

генералу Ильичеву И.И.



Нач. Второго Управления, С/Л №174

подполковник Литвинов К.М.

Англо-американская резедентура



20 января 1943 года

ОПЕРАТИВНОЕ ДОНЕСЕНИЕ



Товарищ генерал,

По существу проведенной операции по извлечению секретного досье г-на Н.Теслыимею сообщить следующее.



ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА



По следственному делу № 877 допрошены старший лейтенант Ивасенко Алексей Трофимович, агентурный позывной «Джек», и лейтенант Гоев Павел Магомедович, позывной «Испанец».



Ивасенко А.Т и Гоев П.М. провели оперативную операцию в Североамериканских Штатах, г. Нью-Йорк, с целью извлечения документального архива Никола Теслы, находящегося в разработке. В рамках операции была проведена многоходовая игра, которая, к точно задуманному результату не привела. Нам стало известно, что агентура Абвера в США (адмирал Вильгельм Канарис персонально курирует эту операцию), активно продолжает интересоваться разработками Н. Теслы. Нами отмечена высокая активность известной нам немецкой агентуры («Рон», «Штайн», «Араб»), очевидно с целью завладеть как старыми, так и новыми разработками г-на Теслы в рамках программы « Vergeltungswaffe » («Оружие Возмездия»), в самое ближайшее время (1-2 недели).

Учитывая вышеизложенное, было принято решение ускорить перехват по копированию и последующему уничтожению материалов, пока эта операция не осуществлена агентами Абвера. Представляю основные моменты из объяснительной записки по существу дела от старшего лейтенанта Ивасенко А.Т., как руководителя группы.



Начальнику Второго отдела С/Л №174

подполковнику Литвинову К.М.



«Принимая во внимание, что объект разработки, ученый г-н Н. Тесла вел в последние годы очень замкнутый образ жизни, полностью лишенный всяческих публичных и даже дружественных контактов, нами было предпринято несколько попыток внедриться к г-ну Тесле в качестве обслуживающего персонала гостиницы «Нью-Йоркер». В этой гостинице г-н Н. Тесла проживал в последние годы в полном одиночестве. Однако г-н Тесла, как нами было установлено, общался только с известным ему персоналом гостиницы. Если же такового не было, то завтрак, обед и ужин в его комнату доставлял менеджер отеля персонально.



Нам удалось зайти в комнату №673 отеля «Нью-Йоркер», где проживал г-н Тесла, в качестве истопников и чистильщиков каминов 7 января в 6.47 часов утра. Накануне, 6 января, нам удалось через крышу заблокировать дымоход камина комнаты №673, и через подкупленного нами консьержа М. Колина мы были приглашены как ремонтная бригада « J . Jameson & Co.» для установления причин и исправления аварии.



Нами было принято решение, в первую очередь, скопировать архив и лишь, потом, удостоверившись, что мы владеем всей необходимой документацией, постараться склонить г-на Теслу к сотрудничеству. Месторасположение сейфа нами было установлено заранее через того же консьержа, сложность замка тоже не представляла особых проблем.



Мы несколько раз просили г-на Теслу покинуть помещение на время, на полчаса-час, на момент проведения «ремонта», чтобы в его отсутствие вскрыть сейф и скопировать документы. Г-н Тесла был одет «с иголочки», несмотря на ранний утренний час, в дорогой черный костюм. Он также был при галстуке, будто собирался на деловую встречу. Однако г-н Тесла покидать комнату категорически отказался, будто что-то заподозрил. Он даже хотел вызвать обслуживающий персонал гостиницы, чтобы выпроводить нас.

Поэтому нам пришлось применить силу, чтобы нейтрализовать его на время.

Г-н Тесла оказал удивительное для своего пожилого возраста сопротивление. В один из моментов в процессе борьбы, видя безвыходность ситуации, г-н Тесла принял неизвестный хим-препарат, небольшой кусочек материала, который он оторвал от черного, пористого кубика. Этот предмет, черный кубик, он постоянно держал в руках. (Приложен образец 2х2х2 мм, взятый от оригинала для химического анализа – направлен в лабораторию Спецотдела, П.А. Судоплатову, 5 отделение 9 отдела ГУГБ).



Смерть г-на Теслы наступила мгновенно. Тело нами было перенесено на диван в гостиную комнату, уложено со скрещенными на груди руками, с целью придать иллюзию самоотравления, или самоубийства снотворными препаратами. Все свидетельства борьбы, а так же следы вскрытия сейфа, отпечатки пальцев и проч. были тщательно уничтожены.



Нами было произведено вскрытие сейфа и фотокопирование всех документов. Технологическая документация из сейфа, содержащая данные по производству «сверхэнергии», была нами – по инструкции Второго управления – уничтожена (сожжена в камине). В сейфе оставлены оригинальные документы философского и эстетического характера, не представляющие разведывательной ценности. Копии документов прилагаются.

ДОПОЛНЕНИЕ

В момент ухода из комнаты нами было отмечено, что тело г-на Теслы приобрело весьма странные, физические свойства. Оно стало необыкновенно тяжелым, труп как будто превратился в металлическую, стальную статую. Кроме того над всем телом г-на Теслы, на расстоянии одного-двух сантиметров, повисла тонкая, ярко-зеленая, прозрачная оболочка, которая исчезла сразу после прикосновения к ней».



Старший лейтенант НКГБ Ивасенко А.Т



- - -

Версия самоубийства г-на Теслы принята как основная и официальная. Фотокопированные документы переведены в нашем 6-м спецотделе Советского посольства в Вашингтоне. Фотокопии прилагаются. Перевод прилагается. В качестве доказательства принятия основной и публичной версии смерти без отягощающих обстоятельств, прилагается перевод статьи из газеты « New - York Times» от 13 января 1943 года



- - -

(Редакционная статья научно-технического отдела газеты)

«New-York Times»

13 января 1943 года

На смерть Никола Тесла.



«7 января 1943 года на 87 году жизни в Нью-Йорке скончался великий и противоречивый ученый Никола Тесла. Что мы знаем о нем? И много, и ничего!



Тесла верил, что Вселенная — живая система, а все люди в ней — своеобразные «автоматы», ведущие себя по законам космоса. Он считал, что человеческий мозг не обладает свойством образной памяти в том смысле, как это принято считать, а память – всего лишь реакция нервов на повторяющийся внешний раздражитель, то есть инвариант, порожденный периодическими физическими воздействиями. Более важно, что он, имеющий более тысячи фундаментальных, научных изобретений, не считает творчество своей заслугой, а ясно заявляет, что исполняет роль проводника науки между миром идей и миром человеческой практики.



Никола Тесла ставил свои эксперименты на деньги не менее известного финансиста Джона Пирпонта Моргана, но так и не довел их до конца. Загадочные фразы, которые Тесла ронял от случая к случаю, взяты на вооружение газетами (в том числе и нашей) как безоговорочное доказательство его связи с иным миром. Людям, охваченным манией изобретательства, порой кажется, что стоит им чуть-чуть поднапрячь извилины, – и родится гениальная идея, способная облагодетельствовать все человечество. Но и многие потенциальные инвесторы представляют себе деятельность ученых точно так же. Они готовы платить за реализацию готовых изобретений, но не намерены, как правило, финансировать длительные исследования. В 1900 году Тесла убедил миллиардера Моргана после их долгой, таинственной встречи в Нью-Йорке, в Гранд Отеле, спонсировать строительство его лаборатории на острове Лонг-Айленд.



Чтобы получить деньги, Тесла заявил, что теперь, после встречи с Джоном Пирпонтом Морганом знает, как передавать огромное количество энергии на значительное расстояние без всяких проводов. Он заявил, что сейчас он знает «как» и обладает всем, для этого необходимым. Знал или думал, что знает? До сих пор никому не удалось добиться того, о чем он мечтал. Морган же решил, что достаточно выделить деньги, – и величайшее изобретение века окажется в его руках. На деньги Моргана Тесла построил башню «Уорденклиф». Башня генерировала мощные, ярко-зеленые электрические разряды, испускала молнии и до смерти пугала обывателей. Но практических результатов не было, и финансист Морган не только перестал давать деньги, но и через газеты объявил Теслу фокусником.



Однако нашей газете известно, что встречи ученого и финансового магната продолжались и после разрыва, хотя и происходили тайно. В том, что история сотрудничества Теслы и Моргана завершилась столь печально, виноваты оба партнера. Морган не понимал, что фундаментальная наука не всегда дает немедленную прибыль, а Тесла слишком доверял своей гениальной интуиции. А возможно, что этот внешний, показной разрыв был только прикрытием более глубоких отношений.



У Теслы хватало идей и теорий, но он был склонен подгонять под них результаты своих экспериментов. Он, например, считал, что его эксперименты с электричеством вызывают грозы в Индийском океане, чему не было и не могло быть никаких доказательств. Впоследствии безграничная вера в собственные идеи не раз подводила ученого. Он заявлял, что изобрел «лучи смерти», которые могут уничтожить военный корабль на расстоянии 200 миль. Однако построенный им излучатель не мог причинить серьезного вреда даже лабораторным животным. Нам стало известно, что г-н Тесла, не взирая на свой преклонный возраст, активно сотрудничал с Военно-Промышленным Комплексом США. Тем не менее, образ непонятого гения при необходимости помогает привлечь внимание широкой публики не хуже, чем бородатые женщины в цирке.



По заключению врачей, Никола Тесла умер от острой сердечной недостаточности, – инфаркта. Сама смерть Теслы видится выражением его личного торжества: она, скорее, походила на сознательное переселение души в иные планы бытия, а не на смерть обычного славного человека, сконфуженного и испуганного перед лицом самоосвобождения. За два дня до момента развоплощения, Тесла перестал работать и заперся в комнате гостиницы «Нью-Йоркер», попросив, чтобы его не беспокоили. За день до смерти в номере ученого перестал работать дымоход камина. Дымоход был починен бригадой из двух эмигрантов. Они, по видимому, были последними, кто видели г-на Теслу живым. Наша редакция пыталась найти этих людей, но безуспешно. По нашим сведениям полиция не разыскивает этих людей, поскольку дело прекращено за отсутствием состава преступления (нет никаких видимых обстоятельств насильственной смерти ученого).



Господин Тесла не заказал свой традиционный завтрак, ланч и ужин, чем вызвал недоумение обслуживающего персонала. Когда директор отеля и горничная, наконец, вошли к нему, то обнаружили его тело бездыханным на диване, лежащим на спине со скрещенными на груди руками и элегантно одетым в костюм и галстук, как бы готовым к «выходу». В руках у г-на Теслы была зажата черная, плотная губка (кубик размером приблизительно 2х2х2см), словно ученый хотел показать, что он уходит из жизни чистым, причащенным.



Электромагнитная теория Теслы явилась наглядным примером объединения материального и духовного начал мироустройства. Он практически делал столь много, что не успел оставить нам целостной теории. Возможно, он мог оставить нам религию, но он этого не хотел, ибо знал, что Бог Науки нуждается в сознательных последователях. Г-н Тесла так же уничтожил почти все свои записи, находившиеся в его секретном сейфе в номере гостиницы. Об этом говорят почти опустошенный металлический ящик и стопки плоского пепла (от сгоревших рукописей?) в камине.



У г-на Теслы должны были состояться похороны христианские и буддистские, но за три дня до первых, 12 января 1943 года он был вывезен из морга в Бруклине военными спецслужбами для проведения постмортума в Нью-Арке. На следующий день было объявлено, что тело ученого сожжено по буддийской традиции. Похороны состоялись в присутствии только самых близких покойного.



Газета « New - York Times» выражает глубокие соболезнования родным, близким и друзьям покойного».



- - -

ДОПОЛНЕНИЕ

Агент Ивасенко А.Т., «Джек», под видом служащего похоронного бюро вошел в доверие к работнику крематория C. Хотману. Тот рассказал ему, что во время церемонии прощания с телом покойного г-на Теслы гроб не открывали. А по весу он был намного легче, чем когда его забирали спецслужбы. Есть предположение, что г-н Никола Тесла не был кремирован и захоронен, а его тело находится в штате Нью-Джерси, в Нью-Арке, в лаборатории Военного Ведомства США.

Подполковник ГРУ Литвинов К.М.

- - -



АНАЛИЗ МЕДИЦИНСКОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ



Тщательный анализ доставленного в лабораторию образца материала показал, что он является не чем иным, как органическим каучуком, предположительно очень давнего происхождения. Никаких натуральных и синтетических ядов в представленном образце не обнаружено.

Лаборатория Спецотдела НКВД (5 отделение 9 отдела ГУГБ)

Полковник П.А. Судоплатов

- - -

РЕЗОЛЮЦИЯ

(левый, верхний угол, голубые чернила)

Несмотря на смерть Никола Теслы, продолжать активные розыски «триггера»

и всех документов, с ним связанных. Докладывать лично.

Ильичев





ГЛАВА 11





20°40’14”N

88’34’12” W

Чичен-Ица, Полуостров Юкатан, Мексика.

Декабрь 1520 года.



С началом заката, как только Змей Чаак серой тенью спустился по ступеням Какулькана, отряд Кулуангвы пропел традиционный гимн победы, который эхом отразился в Храме Воинов, утонув в Южном Храме, прямо у входа на стадион. Начиналась особая церемония, куда не допускались рядовые соплеменники, а только посвященные в тайну. Вожди и жрецы племени, издавна совмещавшие в Чичен-Ице эти обязанности, прикасались к тайне на каждую полную луну. А избранная команда по игре в мяч – лишь за несколько дней до знаменательного события, перед самым состязанием. Но на этот раз вся команда была приглашена Верховным жрецом вне обычного календаря. Церемония представляла собой особую процедуру и действо, и называлась Чок-Чайя, то есть - Рассыпание Капель.



Бог Дождя - Змей Чаак спустился с вершины вниз, на горячую землю и жрец Вак Балама, подняв к этой вершине сухие руки, гортанно призвал всех членов команды, всех десятерых человек, следовать за ним вверх по крутым ступеням, в самый главный храм Какулькана. Сотни узких ступеней, куда едва помещалась ступня, под углом почти в сорок пять градусов, уходили далеко вверх, к храму, который даже не был виден от подножия пирамиды.



Интерьер храма являл собой довольно обширное помещение, в котором, кроме большой каменной платформы-стола посредине зала, не было ничего. Стены от пола до потолка украшали многочисленные рисунки и письмена, начертанные мелкой вязью. Несколько неприметных, небольших по высоте проемов по углам вели в потайные комнаты, откуда во время церемоний и выходили жрецы.



Сквозь узкие вертикальные прорезы в стене красными полосами еще пробивался последний, солнечный свет дня. А весь город у подножья, храмы, жилые строения и стадион уже погрузились в темное марево, которое не приносило ожидаемой прохлады ночи. Свет из проемов окон падал шестью лучами на самую середину комнаты.



Посредине храма, размеры которого были столь значительны, что позволяли находиться там одновременно нескольким десяткам людей, возвышался широкий, двадцать на двадцать локтей, каменный стол. Он представлял собой платформу из четырех низких, не выше колена, хорошо отполированных каменных плит. При желании, стол этот можно было передвинуть в угол, или даже вынести за пределы храма. Но сегодня он должен был стать центром обряда Чок-Чайя - «рассыпание капель». Отполированная до зеркального блеска поверхность стола была испещрена многочисленными гравированными и цветными рисунками из жизни Богов. Рисунки не нарушались желобами, идущим из центра, – по три желоба на каждую сторону. Двенадцать в общей сложности, они заканчивались – сбегая под уклоном – в лунке, темневшей в середине стола. При взгляде сверху, рисунок желобов напоминал четыре цветка лотоса, растущих из одной точки в середине стола. Но красота эта имела вполне утилитарную функцию. Стол собирали в центре храма только для самых главных ритуалов – ритуалов приношения крови.



В середине, между четырьмя отполированными каменными блоками, точно под отверстием лунки, помещалась широкая каменная ваза, где покоился черный каучуковый мяч, размером с переросший кокос. Как и мяч, переживавшая многие поколения, ваза имела темно-коричневый цвет, казалось, что известняк насквозь пропитался сильным натуральным красителем.



Жрец Вак Балама широким круговым жестом руки повелел собравшимся занять места вокруг стола. Голову и лицо его скрывала маска, расписанная ярко красными и желтыми горизонтальными чертами. Его живот, смазанный черным маслом и отсвечивающий в лучах факелов, пересекали четыре глубоких, белых шрама. Четыре других шрама – длинных, узких, словно кошачьих царапины – вспарывали каждое плечо, начинаясь чуть выше ключиц и заканчиваясь над сосками.



Десять взрослых мужчин в полной боевой раскраске медленно подошли к столу и также медленно опустились на колени по обе стороны. По пять воинов с каждой. Балама рукой указал Толане занять место напротив него, что та и сделала незамедлительно и так же опустилась на колени, склонив голову. Тогда Вак Балама отошел в глубину комнаты, в один из темных углов, где всполохи факелов лишь иногда высвечивали странные гравировки на каменных, известняковых блоках, и растаял во тьме.



Через несколько мгновений жрец вновь появился, неся на вытянутых руках нечто, напоминающее широкий пальмовый лист с длинным стеблем, края его свисали вниз и при каждом шаге касались каменных плит. Стебель этого «листа» время от времени изгибался, но вовсе не в такт медленной поступи жреца. Когда Балама вышел на свет к столу, стало видно, что в руках у него голубой морской скат – рэй. Высоко подняв его над головой, Вак Балама крикнул: «Хе олай! Лет соро та кама вок! Готовы?! Не бойтесь, будьте сильными!». После чего он с размаху бросил ската на стол. Тот упал плашмя, издав хлюпающий звук, вокруг разлетелись ошметки прозрачной слизи. Его хвостовой костяной шип, похожий на отточенный наконечник копья, дважды вяло стукнул по поверхности стола и замер, успокоившись. И лишь мелкая дрожь, иногда пробегающая по телу морского обитателя, говорила, что скат еще жив. Однако присутствующие воины, казалось, не обратили внимания на это страшилище. Все десять мужчин и Толана, низко наклонив голову и смиренно сложив руки перед собой на столе, ожидали, что прикажет им Вак Балама.



«Кон на лува-на!» - прозвучала следующая команда жреца, и все мужчины подчинились ей не раздумывая. Они сбросили свои одежды, оставшись только в масках, и вернулись в прежние позы совершенно нагими. Затем, как по неслышной команде, воины затянули монотонный горловой звук: м-мммм – м-м-мммм.



Толана тоже сделала было движение, чтобы скинуть с себя расшитую цветными нитками накидку, но Балама остановил ее жестом, и она немедленно вернулась к столу и замерла в той же смиреной позе, склонив голову и сцепив перед собой кисти рук. Она присоединила свой голос к общему хору воинов. Звук гулко отдавался в стенах и расходился непрекращающимся эхом.



Женщина в храме, в святая святых племени, на вершине пирамиды Кукулькана – это было необычно. Правду сказать, – это было впервые за всю историю существования племени. По крайней мере, Кулуангва, сидевший на коленях у стола, не мог вспомнить ни одного случая, когда при Чок-Чайя присутствовала бы женщина. Ни разу, ни отец, ни дед не рассказывали ему ничего подобного. Толана даже не вошла, а почти вползла в храм на четвереньках, и только после разрешения жреца встала в полный рост.



Вак Балама вновь отошел в тень, скрестил на груди руки и некоторое время, молча и угрюмо наблюдал за стоящими на коленях обнаженными мужчинами. Толана изредка болезненно морщилась, пытаясь держать спину прямо и не прижиматься животом к холодной поверхности. Жрец заметил это, – еще несколько недель, и тело этой женщины принесет племени очередной плод. Но это-то и беспокоили Баламу более всего: женщины в его планах предназначались совсем для других целей. Они являлись одним из важнейших инструментов в жертвоприношениях племени, когда требовалось умилостивить разгневанных Богов. Но не сейчас, не здесь – на вершине пирамиды. Не в храме, и не с новой командой игроков в мяч. Позже, через несколько дней. Это будет особый случай.



Обычно, в качестве жертв, выбирали девственниц, и Толана, естественно, уже не подходила под эту категорию. Девственниц же приносили в жертву обычно так: девочек, от трех до шести человек, мыли в горячих каменных ваннах, натирали их тела маслами специальных растений, а затем жрец, на глазах у беснующейся толпы, овладевал этими невинными. После чего помощники жреца наряжали бедняжек в красивые одежды и золотые украшения. Все за тем девочкам подносили особый ритуальный напиток, и вскоре – буквально через несколько минут – малышки погружались в свой первый и последний транс.



Секрет этого напитка издавна передавался жрецами из уст в уста по наследству и был, конечно, известен вождю и жрецу племени. Тайна зелья состояла в его двойственности. Два напитка смешивались, чтобы не только дополнять, но – одновременно – и отрицать друг друга в теле человека. Алкогольная настойка на отборных кактусах, – повышающая настроение человека, тонус всего организма и кровяное давление тела – смешивалась, в неразглашаемой пропорции, с выжимкой из водяных лилий. Этот экстракт из лилий – вызывающий сильные галлюцинации и резко понижающий кровяное давление – Балама всегда приготовлял только сам, не допуская к священнодействию даже своих ближайших помощников.



Сердечки юных жертв, как правило, не выдерживали противоборства влитых в них напитков, и умирали от их разрыва, погружаясь в видения, безволие и смерть. Тела малышек, богато разодетые, украшенные и расписанные цветными татуировками и яркими замысловатыми узорами, весь последний путь несли на руках избранные воины. Они же, на глазах у всего племени, идущего вослед за процессией, скидывали жертвы в сеноты – озера для жертвоприношений, спрятанные в глубоких ущельях, – своего рода дырах-колодцах.



Один из сенотов находился в Чичен-Ице, к северу от плато Орлов и Ягуаров, Цомпантли, другой – Сенот Штолока, – прямо в центре города, около главного колодца. Но последние два давно уже не приносили свежей воды, и заполнялись единожды в год, менее чем наполовину, во время проливных дождей, в середине весенних месяцев. Затем вода в них начинала цвести и становилась пригодна лишь для полива кукурузных полей, что начинались прямо за Северным храмом и полем для игры в мяч.



Сейчас же кукурузное поле племени было мертво. Утыканное сухими стволами побегов, едва выросших чуть выше колен и выгоревших под палящим солнцем, не успев выпустить даже молочные початки, оно наводило ужас на все племя.



Последнее приношение Вак Балама совершил четыре полных луны назад. Боги хотели крови только в полнолуние. Сегодня была как раз полная луна, и Боги требовали новой крови. На это указывали и три звезды Трех Священных Воинов, что становились в одну линию с другой – самой яркой – звездой, немигающей и прекрасной, – звездой Царицы Воды. А Солнце Бога Чаака останавливалось и застывало под этим знаком на несколько часов без движения, прежде, чем опустить мир в царство тьмы, и вернуться назад следующим утром. Это случалось только раз в год, 21 декабря. До этой священной даты оставался уинал – 20 дней. Однако, странное обстоятельство, случившееся со Священным Сенотом Чичен-Ицы шесть полных уиналов назад, определило жертвенную обрядность совершенно по-новому.



Сеноты, ранее заполнявшиеся холодной ключевой водой, глубиной в несколько десятков метров, имевшие хитрые выходы через множество подземных пещер в соленое Карибское море, вдруг совсем обмелели и даже пересохли. Кроме того, что в них сбрасывали жертвы, трупы которых вода всегда моментально уносила в подземные реки, стекающие в море, колодцы были единственным источником пресной питьевой воды.

Тела шести девчушек, принесенных в жертву в последний раз, вода почему-то никуда не унесла. Их трупы так и остались лежать в небольших, мелеющих на глазах, озерцах, как красивые раззолоченные куклы. Когда же сбросили в колодец ведра на длинных веревках, сплетенных из коры деревьев, воду из этих последних источников пить уже было нельзя. Кривясь от запаха, один из жителей сделал несколько робких глотков, его тут же стошнило, а на следующий день он стал одним из первых мертвецов, вынесенных горожанами за пределы города и заваленных камнями. Так город остался совсем без воды. Дождей не было шесть уиналов, столько же, сколько не приносились в жертву Богам счастливцы, пытающиеся – через смерть – приблизиться к ним и попасть в храм Счастья.



Теперь же, когда уже весь город тихо роптал, ежедневно вынося трупы родных и близких за городскую стену, жрец решил, что время пришло, и ждать больше нельзя.





ГЛАВА 12




21°10’30”N

86'53’45” W

Мексика, Полуостров Юкатан.

14 декабря 1971 года.



Поездка в Мексику, о которой упомянула Далма в разговоре с мужем, случилась чуть более года назад, под Рождество. Надо сказать, что Далма сильно настаивала, чтобы на святой праздник вся семья была дома в Буэнос-Айресе. «Обязательно! Иначе, вещи отца будут стоять в чемоданах перед дверью!».



Старший Диего работал в то время в небольшой строительной компании, которая нанимала на временные работы множество «сезонных рабочих», часто совсем неграмотных и неквалифицированных. Их отправляли на подготовку участков к строительству, вывоз деревьев и мусора, установку ограждений, чистку будущих пляжей или в качестве охраны. Диего-старший работал на компанию вот уже полные 12 лет, имел хорошие навыки в строительстве, укладке кирпичных стен, отделке внутренних помещений и даже научился читать чертежи. А самое главное, – он знал английский для общения на стройплощадке. Главный управляющий компанией теперь уже доверял Диего руководство бригадой в несколько более-менее профессиональных строителей и парой десятков разнорабочих. Зарплата повысилась, и Далма теперь меньше пилила главу семьи за мизерные доходы.



А в мае 1971 года компания была привлечена американским строительным гигантом «Рок энд Стилл Инкорпорэйшн» для закладки сети курортов на Канкуне – стремительно развивающемся мексиканском побережье полуострова Юкатан. Контракт оказывался выгодным обеим сторонам. Американцы получали «относительно недорого» более-менее профессиональную рабочую силу, не тратясь на обучение местного населения. Диего же впервые получил такой выгодный – по аргентинским меркам – «международный договор». В его обязанности входила, помимо прочего, доставка бригады строителей в Мексику, на Канкун и размещение их на территории. Там они должны были подготовить участок для строительства отеля «Каракол», который должен был войти в американскую сеть «Стэйнбридж». Итак, пять когда-то ярко-желтых, в прошлом – калифорнийских школьных – автобусов, под завязку набитых строителями, двинулись по направлению к Мексике. Их сопровождал «Фольксваген-караван», 1964 года выпуска, расписанный яркими экзотическими цветами, листьями марихуаны и пальцами в жесте «виктори». Диего приобрел это средство передвижения за три сотни долларов (плюс две бутылки хорошего домашнего вина от тетки Амии) у молодой пары из США, решившей навсегда остаться в таком славном уголке мира, как Аргентина.



Две недели в Мексике пролетели стремительно. Диего Гонзалес-старший появлялся в своем спальном вагончике лишь поздно вечером, проводя весь день на строительной площадке. Стало быть, Диего-младший на все дни был полностью предоставлен самому себе и, мотаясь по километровым белым пляжам, он открывал для себя все новые и новые тайны. Ребята из его школы могли бы только позавидовать тому, сколько всего Диего смог узнать и разгадать для себя за эту последнюю неделю. Иногда, блуждая в зарослях сухих джунглей, он находил странные строения, непонятные фигуры, изваяния, вырезанные из белого известняка, страшные, с выпученными глазами и оскаленными клыками. Их постоянно устремленные на него, куда бы он не отходил, глаза, внушали Диего панический страх. Поэтому, честно говоря, Диего так и не смог подобраться ни к одной из этих скульптур поближе.



Однажды, заигравшись в лесу, Диего потерялся. Вроде, только что здесь была проселочная дорога от городка строителей до участка. Только что слышался шум моря, на который всегда можно было идти смело и точно оказаться неподалеку от строительства, но вдруг этот шум как-то незаметно и бесследно исчез. Диего испугался, ведь все ориентиры, о которых много раз говорил отец, были потеряны. Несколько раз он кричал сквозь рупор ладоней на все четыре стороны, но ответом ему были лишь голоса птиц и шелест сухих листьев.



Неожиданно на поляну где он стоял, подняв к небу взгляд, вышел низкорослый человек. Он был кривоног, одет в смешную набедренную юбку, грубую, но яркую. Этот дочерна загорелый человек, с большой, какой-то шишкастой головой, что-то гортанно спросил у Диего на совершенно непонятном языке. Видя, что мальчик ничего не понимает, старик широко и щербато улыбнулся и жестом руки предложил Диего следовать за ним. Что же оставалось делать Диего? Солнце клонилось к закату, и без посторонней помощи выбраться отсюда он точно не смог бы. Да, и силы стали потихоньку оставлять мальчишку – несколько часов без воды и пищи в густых зарослях давали о себе знать. Тем более что вид у незнакомца был совсем не злобный.



Небольшое селение, к которому он привел заплутавшего путешественника, уже погружалось во тьму и сон, где-то кудахтали куры, плакал младенец, трещали угли в потухающем костре. Человек показал Диего на небольшую глинобитную хижину, дал ему напиться пресной, но теплой и затхлой воды и предложил пару лепешек с небольшого стола. Затем спаситель выудил откуда-то груду жестких, полосатых одеял, расстелил их прямо на полу хижины, свернув одно вместо подушки, и Диего, повалившись на всю эту благодать, заснул мертвым сном.



Спаситель, дождавшись пока дыхание Диего станет ровным, укрыл его легким покрывалом и, тихонько притворив грубо сколоченную дверь, вышел на поляну в центре поселка. Подле потухающего костра на поляне сидела неподвижная фигура высохшего старика, молча уставившегося то ли на тлеющие угли, то ли на мириады звезд на черно-синем, неподвижном горизонте. У него была челюсть властолюбца и лоб философа. Лоб этот, изрезанный множеством морщин, рассекал глубокий, вертикальный шрам, судя по всему, - давно не заживающий. Он сидел на земле, подобрав под себя ноги и уложив на них какой-то круглый, темный предмет, размером с кокосовый орех. Спутник и спаситель Диего Гонзалеса подошел к старику, наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Тот едва заметно кивнул головой и вновь остался в одиночестве, даже не повернув головы вслед уходившему соплеменнику.





ГЛАВА 13




45°27’57” N

9°11’21” E

Милан, Италия.

14 Мая 1991 года.



Ехать Родиону Карловичу Тейхрибу пришлось довольно долго. Многоэтажные дома времен ренессанса и классицизма сменились кирпичными и блочными строениями пригорода, с граффити по штукатурке, с отбитыми и потекшими углами выцветшей краски и, порой, с пустыми глазницами окон. Но Родион не очень обращал внимание на пролетавшее в закатных лучах солнца окружение. Боль в висках его становилась просто нестерпимой. Наконец автобус резко затормозил, подняв цементную пыль соседней стройки, и остановился у покореженной металлической рамы, бывшей некогда автобусной остановкой.



Маленький человек легким движением загорелой руки указал Тейхрибу – «на выход». Тот, молча и беспрекословно, подчинился. Ступив на пыльную мостовую улицы Via Privata Ofanto, он огляделся по сторонам в поисках аптеки или вывески с зеленым крестом. Голова продолжала раскалываться. Сказывалась или жара или утренняя, утомительная, лекция о современном, историческом положении Страны Советов в мировой политической системе, с кучей никчемных вопросов аудитории о возможном построении «новой демократии» в СССР.

Итальянец же, быстро семеня кривоватыми ногами, поминутно оглядываясь и заговорщицки помахивая ладонью у бедра, звал Тейхриба за собой вниз по Улице Частников. Повинуясь какому-то странному притяжению, Родион молча плелся за стариком. Идти пришлось недолго. Уголок, куда направлялся старый итальянец, находился в безлюдном, но достаточно шумном месте, прямо у съезда с 51-ой автомагистрали Tangenziale Est. Слышно было, как наверху, нервно сигналя друг другу, проносятся автомобили, грузовики, фургоны. Но тут, внизу, ни пыль, ни шум не мешали виноградным лозам оплетать белые веранды замысловатой, зеленой паутиной, кое-где уже начали набирать свой терпкий сок тяжелые гроздья. Помидорные кусты на тонких гладких кольях, стояли по периметрам участков, отделяя соседей своей невысокой, живой изгородью. Пахло молодым вином, свежим хлебом. Не Милан, а провинция.



Старик подвел Родиона к какому-то дому и быстрым движением руки пригласил внутрь. Глядя на выцветшую вывеску «Vecchie–Nuove» и множество старой утвари и непонятной рухляди, Родион определил для себя лавку как «антично-вторичная». Все, что произошло потом, было похоже на странную мини-комедию черного юмора. Профессор стоял посреди маленького помещения, заваленного хламом и, с возрастающим интересом, оглядывал все это, не смотря на жестокую мигрень. Старик же исчез за перегородкой. Но он тут же вернулся, держа в одной руке стакан воды, где пузырилась крупная таблетка, в другой же руке, словно золотой меч, он сжимал крупный початок вареной кукурузы. А под мышкой у него был зажат небольшой, черный предмет, более похожий на древесный гриб или хорошего размера брюкву.



Старик ткнул стакан Тейхрибу (который взял его без промедления), стукнул себя пальцем по виску и сказал что-то типа, «Si prega di bere, da un mal di testa». Скромные познания в итальянском языке подсказали Тейхрибу перевод, – «пейте, пожалуйста, это от головной боли». Профессор истории Московского Университета Родион Карлович Тейхриб немедленно выпил пузырящуюся жидкость с привкусом ацетилсалицила, прикрыв на мгновение глаза, и тут же чуть не упал, получив сильный удар по голове.



Отшатнувшись и выронив стакан, который разлетелся на каменных плитах в мелкое крошево, Родион открыл глаза и увидел, как по маленькой комнате летят ошметки сочной массы – желтые кукурузные горошины. Это же месиво сползало и с его лба и волос. Прежде чем он успел опомниться, старик проворно развернул его за плечи, пинком выставил за дверь, прямо под колеса едва успевшего затормозить автобуса. Вслед ему полетел обломок кукурузного початка. На удивление, не воспоследовало ни ругани, ни долгих итальянских разъяснений с сочными жестами и хриплыми вскриками «идиотто». Водитель затормозившего автобуса просто открыл дверь во все такой же пустой автобус. «Джузеппе Сизый Нос», вышедший вслед за Родионом, повернул того к себе и вложил в его руки черный предмет. С некоторым очевидным извинением в голосе он произнес: «Тон гуха, Родион! Grazie». Еще раз повернул профессора за плечи и легонько втолкнул в автобус.

Тейхриб плюхнулся на первое сиденье и минут пять сидел, тупо смотря в окно. Затем задумчиво провел по влажному от кукурузы лбу и почувствовал легкую, саднящую боль над левой бровью. На пальцах осталась небольшая кровавая полоска. «Вот так получают увечья в кукурузных боях за свободу и независимость...» - усмехнулся он про себя. На коленях у него, тяжело давя на бедра, лежал черный, каучуковый шар. Родион опустил на него окровавленную руку, и вдруг, почти мгновенно, терзавшая его уже несколько часов боль, улетучилась. Просто ушла, отпустила его. Профессор растекся по пластиковому креслу с блаженной улыбкой.

Из небытия его вывел окрик водителя. Автобус стоял на той же самой остановке на Пиацце Лима, и даже на той же самой стороне улицы Плени. Когда Родион шел мимо водителя, тот остановил его. Вежливо, но настойчиво он постучал прокуренным ногтем по металлической, изрядно поцарапанной коробке с треснувшим стеклом окошечка.

- Dieci lire, signore, per favore, – просипел он.

- Си, синьор, – в тон ему ответил Тейхриб, бросая в кассу потертую монету в десять лир, с колосьями – на одной и с плугом – на другой стороне. Через минуту он опять сидел на скамейке остановки, будто задремав на несколько минут. Вместо головной боли в ладонях своих он грел черный, каучуковый мяч.





ГЛАВА 14




55°46’12”N

36°39’10”E

Москва, Россия.

8 сентября 1994 года.



Проснулся он от голосов за дверью, лежа на жестком матраце, в небольшой, необставленной комнате, в мезонине, под самой крышей дома. Матрац был не застелен, но в изголовье заботливо лежало чистое белье, простыни, одеяла, подушка, наволочки, чистые, но поношенные джинсы, футболка с надписью «Динамо М» (откуда узнали, что это его любимая команда?), полотенце, мыло. Он сразу почувствовал запах, шедший от его собственной одежды, и устыдился.



За окном шумели позолоченными кронами березы. Доносились звуки радио, там пели про «вишневую девятку». Олег выглянул в зарешеченное окно и увидел старика-узбека, собирающего листья. На шее у него, на бельевой веревке, висел транзистор «Вега». Узбек собирал листья, попадая в ритм песни. Дверь, на удивление, оказалась не заперта, и, выйдя из комнаты, Олег обнаружил своих старых знакомых, сидевших в потертых креслах. Они курили и азартно играли в нарды.

- О, брат Олежка проснулся! - насмешливо процедил первый. – А воняешь то! Давай ноги в руки и в душ, там же тебе бритва и зубная щетка приготовлена. Не забыл, как зубы-то чистить? Оба громко заржали. Вскоре Олег вышел из душевой кабины посвежевшим.

- О! Ты кто? Вещий Олег-2? – удивлению его «спасителей» не было границ, – а ты говорил: зачем нам такой нужен?

- Шеф будет доволен на этот раз!

Олега, и впрямь, было не узнать. Бывший бомж провел добрый час под упругими струями воды, извел почти весь кусок мыла. Два китайских одноразовых бритвенных станка ушли на то, чтобы на лице и черепе не осталось ни одного волоска. Олег был человеком творческим, «художником по жизни», как он себя называл. И не важно, что он делал. В душевой кабине под струями воды он представлял себя молодым Котовским. О творчестве же он рассуждал примерно так: творчество «художника-по-жизни» – певца, скульптора, композитора, поэта, не важно – не может и не должно рассматриваться в отрыве от его судьбы или, называя вещи своими именами, – смерти. Скажем, стихи Пушкина не стали бы хуже, если бы его не убили на дуэли, но вряд ли их кто-нибудь помнил бы до сих пор, так же как мало кто помнит стихи Жуковского, Кукольника или Баратынского.

Потребитель искусства любит «заглянуть на последнюю страницу» и узнать, что автор совершенно честно повесился, застрелился или скакал голым по тюремной клетке. То есть все, что он написал, сделал, нарисовал, спел, – была чистая правда.

Людям приятно знать, что Гоголь сошел с ума, а Лев Толстой умер на безвестном полустанке, что Веня Ерофеев честно помер от рака горла, а Олег Григорьев – от цирроза печени. Настоящий артист обязан умереть на сцене, певец должен дать последнего петуха и рухнуть в зал, Цой должен умереть молодым, а Кобейн сдохнуть от передоза, тогда все по-правде, все по-настоящему. Потому что так правильно. Так правильно «уходить» людям знаменитым и талантливым. Сам же Олег Первушин, в отличие от знаменитых людей, умел «уходить» по-своему. Он был уверен, что может, «как зайчик ускакать» из любого заколдованного круга. Не замеченным. Исчезнуть, как тень в полдень.



Вот, родился себе человек в Казахстане в 1960 году, в бывшем городе Целинограде. В школе учился, отличником был. Потом два года в армии служил в Заполярье, техобслугой на военном аэродроме. После армии поступил в Свердловский Архитектурный институт. Многие над ним посмеивались – «приняли тебя, как национальный кадр». Институт он, однако, не закончил, – мотался по стране проводником, начал писать рассказы и дневники своих путешествий. Однажды эти записи попали в руки продвинутого молодежного издателя. В начале девяностых их опубликовали. Читателям понравилось: еще, еще… Жизнь, вроде, налаживаться начала. А он взял и ушел, тихо, по-английски.



Уехал в деревню Гостилово Невельского района Рязанской области. Сына родил и жил там с ним, с женой Катей, собакой Ряхой и котом Маркизом. Сидел вечером на крыльце в сатиновых трусах до колен, курил и смотрел на небо. Но жена устала, уехала в Москву и забрала с собой сына, а Олег остался. Сказала перед уходом: «Другие чудики хоть пиарить себя умеют: вон, сегодняшние юродивые от современного искусства в какие валютные тыщи свою дурь конвертировали. А у тебя что? Книжки печатали карликовыми тиражами, картины, кажись, вообще не выставлялись, а пиком твоей известности стало появление минут на десять в телевизоре, в передаче о засилье чиновников от культуры, куда тебя эти сами чиновники из нашей деревни и вытащили. Тьфу на тебя!». В общем, Олег Анатольевич Первушин мог, совершенно не кривя душой, написать вслед за одним украинским старичком: «Мир ловил меня, но так и не поймал».



Но вот вчера, судя по всему, все изменилось, и «мир» все же поймал его в свой садок, по какому-то определенному, но только ему понятному Мировому Смыслу. Старинный армейский дружбан, казах, высохший донельзя, подсадил его сначала на легкие наркотики, а немного спустя и на жесткий «герыч». Денег не брал – Олег стал у него мелким распространителем, все более и более подвисая на ниточку черных точек на сгибе левой руки. Как в старом анекдоте: «даже если б конкурс мудаков был, то ты бы занял второе место! – почему же, дорогая, второе-то? – да, потому что ты - мудак!». Вот и он, Олег Первушин, видимо, был записным мудаком-лузером. Жил на каких-то выселках в рязанских лесах – ни денег, ни работы, ни громкой славы, ни официального признания. А если и выбирался куда в столицы, то только чтобы ханку или дурь толкнуть. С ними не попадался, а то совсем бы конец, но вечно во всякие истории влипал. Выпьет в какой-нибудь странной компании, – веселый, добродушный – начнет громыхать «за жизнь», тут его и повяжут. Менты вообще постоянно его «принимали», за его синий казахстанский паспорт, безошибочно выхватывая наметанным взглядом в любой толпе. Три раза принудительно лечили, но хватало ненадолго, недели на три-четыре. Да и в стационар постоянно или «синьку», или «грязь», или того же «герыча» заносили. Порой даже и охрана подторговывала. Какое уж тут лечение – смех один. Катерина от этого и уехала – устала бороться.



Вчера, например, рассуждал Олег, стоя под душем, тоже ведь – как хорошо все начиналось. Начали выпивать с «хорошими людьми» еще в плацкартном вагоне. Ехал он в Москву – повидать сына. Было много слов и братания, слез на кулаке и в отвороте пропахшего дымом ватника. Два раза бегал покупать у бабок водку на полустанках. Последняя бутылка была уж больно забористая – свалились все. Из вагона утром вывел проводник, благословил пинком под зад, и Олег побрел на Красную площадь, как Венечка. И вот – ни копейки денег, ни документов. Потом эти братки «в малиновых пиджаках», машина, матрац. И дальше что?



После помывки и переодевания, братки, еще раз осмотрев Первушина с ног до головы, отметили дорогу по вене, повели его на второй этаж, мимо мебели в «балийском» стиле, массивной и причудливой, мимо тяжелого стола с шестью креслами «из дворца», мимо множества ваз. Когда его ввели в просторный кабинет, первое, что он увидел – большой стол, заставленный сувенирами из разных, экзотических стран: статуэтками, масками, подставками под пишущие принадлежности. Там же он разглядел подзорную трубу, матово мерцающую медными боками и старинный глобус, глубоко сидящий в бронзовом кольце. Над столом, как в кабинете военноначальника, висела географическая карта мира, высокой точности, усыпанная, как клопами, красными точками иголок, указывающих, по всей видимости, на высокую туристическую активность хозяина.



За столом сидел маленький, плотный, совершенно лысый человек, абсолютно без шеи. Голова его росла прямо из плеч. На нем была майка футбольного клуба английской премьер-лиги «Ливерпуль». «Меня зовут Алексей Потапов, если кто не знает...» – он погладил свою лысину, с усмешкой взглянув на обритого «под-Котовского» Олега. Олег вдруг ясно понял, что нет у него желания знать имя этого мужчины. Он опустил голову и уставился на свои ноги в китайских кедах. Гулко тикал на столе хронометр, за окном кто-то матерился, видимо, все тот же узбек-садовник. Молчание затягивалось, и Олег поднял взгляд. Человек по имени Алексей Потапов пристально смотрел ему в лицо. Под долгим взглядом его неморгающих глаз, Олег ощутил в себе пустоту и унылость. Да и ломка уже начала подступать, потянуло вдруг суставы, напряглась спина.

- Так как времени у меня мало, буду краток, как тебя... – Лысый заглянул в листок бумаги, лежащей у него под руками, – Олег, Олег Первушин. Тем более что выбора у тебя все равно нет. Хочу прочитать тебе кое-что. Человек достал из стола журнал Международного Географического Общества, полистал, остановился на нужной странице, отодвинул журнал немного в сторону, как это делают люди с начинающейся дальнозоркостью, и принялся читать:





«В Арктике и Антарктике существует более 190 законсервированных полярных станций. Запасы топлива и продуктов на них позволили бы существовать одному-двум человекам долгое время – пять-шесть лет. Для СССР иметь такие станции – своего рода престиж. Кроме того, эти безлюдные станции служат для навигации и поддержки ГлавСевМорПути, а также в качестве метеостанций. («National Geographic», №3, 1975).





Закончив читать, он вновь поднял глаза на Олега:

- Вот на одной из таких станций тебе и придется поработать, брат. То есть, - просто пожить там. То есть, - выжить. Каждые три месяца мы будем наведываться к тебе, проверять, принимаешь ли ты еще пищу. И чем дольше ты продержишься – тем больше у тебя шансов вернуться в мир. Надо сказать, что ты сейчас – намного лучше, чем вчера. Если вчера ты был помоями общества, то сегодня ты уже – что-то другое! Ты - фишка в казино! На тебя, брат, поставили шестеро влиятельных, серьезных и добропорядочных граждан. Я – один из них. Ты же не сомневаешься в моей добропорядочности?

«Какой полюс, какая станция? – вдруг ощутил холодную, смертельную тоску Олег, - я же без «герыча» и двух дней не протяну!»

Лысый человек по имени Алексей Потапов, в красной майке «Ливерпуль» разглядывал его еще с полминуты и затем очень медленно раскрыл рот:

- Теперь нам лучше остаться, а тебе – идти, готовиться к «зимовью на Студеной».

А это тебе на память от меня – путеводитель твоей миссии, – Потапов вырвал из географического журнала страницу с заметкой о полярных станциях СССР и платком засунул ее в задний карман Первушинских штанов. По тому же карману его крепко и уверенно похлопал ладонью Малиновый Пиджак, направляя к двери. Вторая его рука железной хваткой ухватила Первушинский локоть.



Когда Олега вывели в коридор, Алексей Потапов окликнул Малинового, тот повернулся, на секунду ослабил хватку, и этого было достаточно, чтоб дернуться в сторону и вырваться из клещей. Олег метнулся к окну, вышиб головой большое, почти витринное стекло, кубарем прокатился по теплой, сверкающей бликами, оцинкованной крыше и ухнул вниз, на кусты роз. Упал спиной. Боли не было, не было и звуков. Он судорожно вдохнул запахи сада: сырость травы, дым от листвы, запах антоновки из детства. И потерял сознание. Радио на шее у узбека перешло с песни Игоря Николаева на прогноз погоды: «Завтра, 9 сентября, в столице дождь, северный ветер, утром возможны заморозки на почве…».





ГЛАВА 15




21°10’18”N

86°52’34”W

Полуостров Юкатан, Мексика

15 декабря 1971 года



Худая, черная курица, деловито покудахтывая, зашла в приоткрытую дверь хижины в полной уверенности, что сейчас совершит тайное и священное действо – снесет яйцо. Всходило жаркое солнце нового дня – самое время для рождения новой жизни. Но в углу хижины, где находилось ее священное соломенное ложе, лежало что-то большое и чужое. Кто-то, полностью укрытый потертым цветным одеялом, дышал и тихонько посапывал. Наседка решила не церемониться и, громко кудахтая, вспрыгнула на обидчика. Диего Гонзалес, а это был он, почувствовав какое-то странное движение на своем животе, резко вскочил – истеричные крики убегающей птицы вернули его сознание в наступающий день. Он ничуть не испугался, вспомнив вчерашний вечер, а сладко потянувшись, как выспавшийся котенок, выбрался из хижины, положив руки на пояс и вывернув ладони назад. Он деловито оглядел залитый ранним солнцем поселок мексиканских аборигенов.



Сухой старик с пепельным лицом сидел перед костровищем у края поляны, словно дожидаясь Диего со вчерашней ночи. Он, казалось, дремал, низко опустив косматую голову на грудь. Еще раз, потянувшись и улыбнувшись разноголосому щебету, Диего побрел, повинуясь урчанию в своем желудке, к слабому дымку, что вился над странной, бесформенной, глиняной печкой-коптильней.



Ничего не говоря, низкорослая, широколицая старуха, возившаяся у плиты, подала Диего глиняную миску, бросила в нее большой деревянной поварешкой горку желтой кукурузной массы и несколько небольших кусочков жареной курицы. Еще она дала парню ложку поменьше и рукой указала на небольшой стол с парой самодельных табуретов, притулившихся у невзрачного строения. Уплетая простой и удивительно вкусный в своей простоте завтрак, Диего поднял глаза и обнаружил, что из ближайших кустов за ним, с огромным интересом, наблюдает целая дюжина любопытных черных глаз. Удивившись, он все же доел свой завтрак, отряхнул с колен невидимые соринки и двинулся прочь из тени деревьев в сторону площади.



Едва выйдя из зарослей, Диего остановился как вкопанный: около трех десятков жителей поселка смотрели на него в упор. У селян была темная кожа, цвета порошка какао. Все они были очень худые, у многих взрослых не хватало зубов. Ноги их были кривые или отечные. Дети прятались за спины родителей, некоторые глодали кукурузные початки, и с подозрением взирали на незнакомца. Обвисшие голые груди женщин спадали до живота, а цветные набедренные повязки мужчин висели уныло, и то, что они едва прикрывали, походило на засохшие стручки гороха. Некоторые матери держали на руках укутанных в полотенца младенцев, но ни один не плакал. В поселке было много таких же, как люди, худых и кривоногих собак, но ни одна из них не лаяла. То там, то тут в толпе раздавалось сухое покашливание - и все.



Прямо перед толпой, в той же позе, что и вчера ночью, сидел сухой старик со шрамом на лице. Молчание начало удручать, и Диего, приложив руку к груди, неловко поклонился. Старик поднял руку, и из группы людей вышли несколько подростков, все еще держа в руках обглоданные початки. Один из них вдруг резко ударил Диего кукурузиной в грудь, и тот замер, подняв, по непонятной для него самого причине, обе руки вверх.



Как долго Диего стоял в такой позе, – неизвестно. Очнулся он от того, что кто-то осторожно тронул его за плечо. Двое пацанов задиристого вида, черные от загара, как-то боком подошли к Диего и начали что-то лопотать на своем языке. Диего тупо улыбался – не хотелось ему, черт знает где, получить по голове, от черт знает кого. Один из аборигенов вдруг ткнул Диего в грудь, прямо в майку с надписью «Гранада Скул, Буэнос-Айрес», и спросил: «Аргентина?». Диего только кивнул головой, оставаясь где-то далеко. «Фут-бол?» - тихо продолжил мелкий незнакомый друг. Диего опять кивнул, осознавая, что волшебное слово «футбол» может, пожалуй, стать единственной соломинкой, способной перевести вражду в дружбу. Другой из «местных» тоже улыбнулся беззубым ртом, дружески толкнул его плечом и, достав из-за спины небольшой черный и круглый предмет, бросил его Гонзалесу под ноги. Толпа мальчишек вокруг поляны одобрительно загалдела, замахала руками, захлопала в ладоши. Затем из кустов на поляну вывалилась толпа детворы, в возрасте от четырех до десяти лет, и окружила Диего.



Игра началась как-то сама собой. После того, как детвора высыпала на поляну, галдя, толкаясь и махая руками, они, почти не договариваясь, разбились на две группы. В одну из них подтолкнули Диего. Тут же установили ворота – из кокосов, которые мало отличались от этого странного, черного кругляша под ногами. Диего отдался игре с первого прикосновения к мячу. Вот бы видели его сейчас одноклассники! Он так устал от их постоянных насмешек над его полнотой, кривыми ногами, медлительностью, неумением делать разные «финты» с мячом. А уж как он старался: проводил целые часы в своей комнате, пытаясь овладеть техникой – ничего не получалось. Поэтому ему всегда доставались или позиции второстепенного защитника, или скамейка запасных, не более. Но куда же подевалась вся его неуклюжесть сейчас?! Он чувствовал себя ловким, почти резиновым, ощущал себя так, будто может с этим мячом все! И мяч сам будто прилипал к его ногам. Не помня себя от счастья, Диего летал по всему полю как на крыльях.



В таком состоянии – полностью увлеченного игрой, орущего что-то своим новым товарищам на каком-то новом языке - и застал его отец, добравшийся до селения по едва заметной дороге. Рядом с ним сидел тот странный и веселый абориген, что нашел вчера Диего в лесу. Ночью, когда мальчик провалился в сон, он добрался до строителей и сразу же, попав в центр поисков, через местного переводчика успокоил Диего-старшего, что сын его в полном здравии. Однако забрать его лучше завтра, – ночью по зарослям двигаться опасно, да и не имеет смысла. Хотя отец и рвался ехать сразу же, но товарищи его успокоили, а абориген сказал, что останется на ночь в поселке строителей. И теперь Диего-старший присоединился к зрителям, собравшимся вокруг поляны. На него почти не обращали внимания, и, чтобы не останавливать магическое действо, Диего-старший стал с интересом наблюдать за игрой.



Игра на поляне шла с переменным успехом. На удивление, ребята играли хорошо, уверенно владели этим черным мячом, словно катали его с того момента, когда начали ходить. Им не хватало техники, но тот энтузиазм и та страсть, с которой они играли, с лихвой покрывали технические недостатки. Диего же, напротив, выделялся на поле своими техническими трюками, заученными на школьных тренировках. Ведь вот, что удивительно – все они сегодня, с этим мячом, удавались «на ура». В какой бы сложной комбинации Диего не принимал этот маленький черный мяч, они тут же сливались, становясь единым механизмом, и Диего всегда удавалось сделать с мячом точно то, чего ему хотелось именно в тот момент. Ему, например, не только удалось красиво закатить мяч между ног практически голого коротышки-вратаря, но и сделать несколько очень хороших передач, одна из которых тоже завершилась взятием ворот. И вот сейчас, при счете 5:5 Диего пытался занять удобную позицию в штрафной противника. Его команда заработала угловой удар, и сейчас обе команды, толкаясь плечами и локтями, топтались пред вратарем в надежде забить победный гол. Или предотвратить его. По уговору почему-то играли до шести голов.



Удар! Мяч медленно прошил пространство меж несколькими фигурами, руками и ногами и словно застыл над головой у Диего. Но, вместо того, чтобы выпрыгнуть и попытаться изменить направление мяча головой, мальчишка высоко взлетел, крутанувшись в воздухе всем телом, и в верхней точке, еще продолжая закручиваться, нанес сильнейший удар по воротам. Вратарь даже не двинулся с места, тогда как мяч, с силой пролетев сквозь створ ворот и ударившись о землю, покатился по ней, поднимая белую пыль. Он остановил свое движение далеко за воротами, точно у ног того самого древнего, страшного старика. Диего же, при падении, глубоко порезал ладонь левой руки о короткий, сухой стебель кустарника, невесть как пробившийся из потрескавшейся земли. Да еще мелким камушком легко оцарапал бровь. Мальчик встал, отряхнул пыльные шорты и футболку, оставив на груди кровавую полоску. Его уже обступили ребята из команды, что-то кричали, смеялись, хлопали по плечам и спине. Но Диего вдруг замер, увидев, как с краю поляны медленно направляется в его сторону тот самый ужасный старик. «Ты пришел, ты пришел, наконец!» - донеслось до него, хотя и было выкрикнуто на каком-то непонятном языке. – «Лет соро та кама вок!».





ГЛАВА 16





Начальнику Разведывательного

управления Генерального штаба РККА

генералу Ильичеву И.И.

16 декабря 1942 года



(Из докладной записки майора ГРУ Соломахина С.С.)

Товарищ генерал,

Привожу полученный нашей аналитической группой документ, который подтверждает предварительную версию о заинтересованности бывшего руководства ОГПУ в деле, по интересующему нас предмету.



ИЗ АРХИВОВ НКВД (6-й отдел)

Дело №38-9. Совершенно секретно.

Стенограмма материалов прослушивания

Москва, Большая Лубянка, Строение 11, кабинет 208

(Из книги посетителей Заместителя Председателя ОГПУ Ягоды Г.Г.)

- - -

Дата 12 июня 1931 года

Время 04 часа 16 минут

Посетители Вход Выход

Карпов В.Г.

Лейтенант НКВД 04-16 05-27

- - -

- Разрешите, товарищ Ягода?

- Заходи, Карпов, докладывай, что у тебя там с этим Причиталовым.

- Э-ээ…

- Что – э-э-э?

- Э-ээ, я это…

- Что – это? Ты представь, что я не я, не Ягода, а, скажем, твой боевой соратник по подавлению Кронштадского мятежа. Ты ведь бы…(шумы) И мы с тобой вместе уничтожаем вра…(шумы) в одном ряду… И не на Лубянке ты сейчас, а в каптерке у своего дру…

- Так ведь я же на бумаге все изложил чисто…

- Бумага твоя, Василий, хороша, все правильно изложил. Но вот ошибок у тебя...

- Товарищ Ягода, дык не учи… (шумы)

- Ну, ладно, что там твой бывший дру…(шумы)

- …он мне и не друг, товарищ Ягода. Я когда до революции промышлял, угодил под него, мусора. Причиталов в МУСе тогда дознавателем был. Я тогда совсем молодой был, так вот он меня из каталажки вытащил, взял с меня слово, что я не под…(шумы)

- …шо (шумы)

- Пришел, вчерась, старик совсем стал, говорит, должок за тобой, но не тяжелый. Верю я вам, хочу документы с одного дела отдать, что ох… (шумы) закрыла 23 года назад. Утаил, что переписал. Мне ничего не надо, просто, говорит, знайте… Передай, говорит, самому главному, лично.

- Ты сам-то чит…(шумы) …и пото… разговаривал с кем-нибудь еще,

- Я посмотрел по делу этого Филиппова. Ничего нет особенного. Умер от электрической молнии. У меня батя на сенокосе от молнии ум…(шумы)… А бумажки уж больно ученые, цифры, да бук…(шумы) А уж про Хри… Спасителя так совсем ерун…(шумы) У меня мать каждый выходной там торчит. Я ей – у тебя сын в НКВД, а ты меня таким обра…(шумы)

- Ладно, Карпов, ты свободен, молодец.

- жу Со… сии (шумы)

- (шумы)

- …же с Причиталовым?

- Все будет хорошо… (шумы) Свободен.

- Есть, товарищ Ягода!

- - -

Карпов вышел.

Пауза 11 минут 32 секунды.

Связь с секретарем из кабинета.

(соединение)

- Настенька, принеси мне чаю покрепче и свяжи меня с товарищем Кагановичем.

- Да, товарищ Ягода.

(соединение, сигнал, расшифровка разговора только с одной стороны)

- И-ии, здравствуй, дорогой товарищ Каганович.

- Не сплю, на службе у пролетариата…

- Я тут с человечком одним побеседовал, конченая душа, царство ему небесное.

- Что говоришь?

- Да, души наши…

- …охоже, наши с тобой волнения оправданы. Он мне бумажек принес стопку по Спасителю – не соскучишься, дорогой товарищ.

- Подтверждается, и еще как…

- Надо копать, вскрывать жмуров, склеп за склепом.

- Думаю, что там, в их русских могилах, за которые они так держатся.

- А если нет, то что?

- Ты шутки со мной шутишь?

- А что Коба?

- Коба, говно? Ты потише…

- Давай сначала костел это, церкву, то бишь, закроем и прометелим все…

- Если нет… Да, подожди ты взрывать!

- Ты указ подпишешь?

- Коба? Не шути!

- Совнар… Ну, понятно. За твоей подписью…

- Я другого выхода не вижу… Нам этот черный булыжник пролетариата, как никогда, нужен. Угу, для борьбы, и именно сейчас!

- Думаю, целесообразно будет Тухачевского подключить, если булыжник найдем…

- Да, до связи.





РЕЗОЛЮЦИЯ

(правый верхний угол, голубые чернила)

Проанализировать в самые короткие сроки все возможные случаи по делу «Триггер», пересекавшиеся с бывшим Храмом Христа Спасителя в Москве.

Ильичев

(Из докладной записки майора ГРУ Соломахина С.С.)

Товарищ генерал,

По Вашему заданию составлена историческая справка по Храму Христа Спасителя по архивам Московской Патриархии, архивам Государственного Университета. Выявлено возможное взаимодействие Храма, как такового и его служителей с интересующим нас объектом.

Поиски и анализ документов из архивов Царской разведки и дореволюционного Московского Сыскного Управления продолжаются.

- - -

(По архивам Московской Патриархии)

«Храм Христа Спасителя был построен в благодарность за заступничество Всевышнего в критический период истории России как памятник мужеству русского народа в борьбе с наполеоновским нашествием 1812 года. 25 декабря 1812 года, когда последний солдат 600-тысячной армии Наполеона был изгнан из пределов России, Император Александр I, в честь победы российского воинства и в благодарность Богу, подписал Высочайший Манифест о построении в Москве церкви во имя Спасителя Христа и издал «Высочайший Указ Святейшему Синоду об установлении празднества декабря 25, в воспоминание избавления Церкви и Державы Российские от нашествия галлов и с ними двадесяти язык».



По замыслу государя в древней столице, лежавшей в то время в руинах, должен был подняться грандиозный храм-памятник, главная идея которого была изложена словами царского Манифеста: «В сохранение вечной памяти того беспримерного усердия, верности и любви к Вере и Отечеству, какими в сии трудные времена превознес себя народ российский, и в ознаменование благодарности нашей к Промыслу Божию, спасшему Россию от грозившей ей гибели, вознамерились мы в Первопрестольном граде нашем Москве создать церковь во имя Спасителя Христа...



Да благословит Всевышний начинания наши! Да простоит сей храм многие века, и да курится в нем пред святым Престолом Божиим кадило благодарности позднейших родов вместе с любовью и подражаньем к делам их предков!». Сама же идея строительства храма-памятника принадлежала генералу армии Михаилу Ардалионовичу Кикину и была передана Александру I через адмирала Александра Семеновича Шишкова. Высказанная в царском Манифесте, идея строительства храма-памятника получила самую горячую поддержку во всех слоях русского общества, хотя и была необычной для своего времени».

12 октября 1817 года, через пять лет после выступления французов из Москвы, состоялась торжественная закладка Храма Христа Спасителя на Воробьевых горах, между Смоленской и Калужской дорогами. Однако после смерти Александра I новый самодержец России Николай I приказал приостановить все работы. В 1826 году строительство было прекращено.

Известно из сохранившихся архивов полиции, что «накануне принятия решения о прекращении строительства, произошла тайная встреча английского и французского посланника с Императором Николаем I, где, по нашим сведениям, обсуждалось не что иное, как выбор нового места под возведение Храма. После встречи с посланниками, Государь вышел озабоченным, но не угнетенным, как обычно после бесед с зарубежными гостями. Английский и Французский посланники же находились в чрезвычайно возбужденном настроении. После этого царским личным указом была создана группа, которая в течение нескольких лет скрупулезно, по всем правилам земной и морской навигации, со всеми возможными тогда инструментами, строго по координатам изучала месторасположение нового строительства».

10 апреля 1832 года Император Николай I утвердил новый проект Храма, составленный архитектором К.А. Тоном. Император лично избрал место для сооружения Храма Христа Спасителя, основываясь на изысканиях группы - на берегу реки Москвы, неподалеку от Кремля, хотя для этого пришлось разрушить многочисленные постройки, в том числе Алексеевский монастырь и церковь Всех святых. По словам очевидцев, государь не раз упоминал о том, что ему необходимо построить самый большой храм в России, для ее полного восстановления, процветания и возведения в ранке самой сильной империи существующего мира. Этот Храм должен быть возведен в одном из самых многонаселенных городов Российской Империи, с тем, чтобы его посещало единоразово ни как не менее честного, верующего народа, чем в Ватикане или Мекке.



По нашим сведениям, после этого происходило еще несколько встреч с посланниками, на одной из которых Николаю I был передан некий предмет, каковой Государь держал в личном сейфе, в своей летней резиденции. 10 сентября 1839 года состоялась торжественная закладка нового Храма. Император присутствовал на оной, и в качестве первого камня низложил под плиту небольшой, черный круглый булыжник, который лично принес на церемонию в картонной коробке. Примечательно, что во время начала работы над рытьем котлована, при разборке плиты, черный булыжник не был найден. Он исчез бесследно. Было установлено, что какие-то злоумышленники подкопали плиту со стороны и похитили символический предмет. Розыски преступников, на которые были брошены беспрецедентные силы полиции, не принесли никаких результатов. Известно, что поиски пропавшего предмета осуществлялись силами полиции и даже Третьего отделения вплоть до 1855 года, до самой смерти императора. Существует версия, которую наша группа поддерживает, что Николай I был отравлен. По конспирологической версии царской полиции – он покончил жизнь путем принятия яда. Публике же преподнесли смерть как скоротечную пневмонию. Николай I, по свидетельству родственников, перед смертью запретил всякое вскрытие и бальзамирование своего тела.

Известно так же, что оба посланника, французский и английский были найдены мертвыми, три дня спустя, после смерти императора, в своих загородных резиденциях. Оба, в одну и ту же ночь, отравились угарным газом. Криминальное расследование не проводилось по причине официального закрытия дела, с формулировкой «несчастный случай». Следует предположить, две версии. Первая – черный круглый булыжник и есть интересующий нас предмет. Он или, действительно, был выкраден с места заложения церемониального камня и находится в неизвестном нам пока месте, либо – вторая версия – предмет остался в основании храма по недосмотру и не приданию большого значения этому факту строителями. Возможно, они приняли его за обыкновенный булыжник и отбросили в сторону.

Храм Христа Спасителя строился почти 44 года. Работы по возведению Храма Христа Спасителя осуществлялись по повелениям Императоров Александра I, Николая I, Александра II, Александра III. В начале 1918 года, в связи с изданием Декрета Советской власти "Об отделении церкви от государства и школы от церкви", Храм полностью лишился помощи от органов Советской власти. По благословению Патриарха Московского и всея Руси Тихона было создано Братство Храма Христа Спасителя, ставившее себе целью поддержание благолепия Храма, сохранение православного быта. Организация существует до сих пор, не смотря на то, что здание разрушено, и проходит в наших делах как контрреволюционная, за ней установлен постоянный служебный надзор 24 Отделом Внешнего Наблюдения при Народном Комиссариате Внутренний Дел. Руководитель контроля майор НКВД Сысоев А.В.

Храм был разрушен по приказу Совнаркома 5 декабря 1931 года. Разрушением руководил лично Л.Каганович.



ДОПОЛНЕНИЕ



Довожу до вашего сведения, что возросшая активность Абвера в США (по делу г-на Никола Теслы) в последние две недели – с 28 ноября по 15 декабря 1942 года – подтверждается и нашей агентурой в Германии.



Майор ГРУ Соломахин С.С.





ГЛАВА 17





70°4’36”N

170°51’12”E

Чукотка, Чаунский район, Российская Федерация.

31 марта, 2001 года.



– Николай Алексеевич, не топчи тут, и ничего не трогай. - Романов присел и, закуривая тонкую сигарету, прищурился на колеблющийся язычок пламени. Судя по всему, труп пролежал здесь долгие годы. Человеческая плоть сгнила, истлела и утекла с вешними водами в Чукотское море, свинцовым зеркалом застывшее в нескольких десятках метров от валуна. Было видно, что человек когда-то был странно одет, в какой-то балахон из проклеенной бумаги, с гагачьим пухом внутри. Полуистлевший, он лежал в позе младенца, тщательно защищая от мира то, что держал в руках. За спиной у трупа, в стальном каркасе того, что ранее, видимо, было то ли сумкой, то ли саквояжем, с истлевшими кожаными лоскутками по углам и ребрами китового уса, покоился залитый свечным парафином брикет с рукописью, размером с хорошую библию.

– Андреич, смотри, во что это он так вцепился?

Костлявые кисти рук мертвеца крепко прижимали к груди небольшой черный предмет в форме шара, размером с баранью голову. Прижимали так сильно, словно это было последнее, что хотел сохранить перед смертью человек. Андрей Романов, взглянув на спутника и, поморщившись как от зубной боли, произнес: «Николай, давай-ка ты возвращайся к ребятам в машину. Пусть они вызовут сюда следственную бригаду из района. Это их дело дознаться, что тут произошло. Но, похоже, бедняга просто замерз, заблудившись. Давай, давай, Лексеич! – в его голосе послышалось нескрываемое нетерпение, – к машине! Что, тоже замерз? Да, и ружьишко мое прихвати. Похоже, отохотились мы с тобой сегодня». Смешно ковыляя, Николай забросил ружье на плечо и побежал назад, на сопку к одиноко стоящим внедорожнику и вездеходу.



Романов же наклонился над трупом, с интересом разглядывая странную одежду. Круглый предмет Романов определил для себя как обыкновенный мяч, который донельзя запинала дворовая ребятня. Снял перчатку, потрогал его. Пористый, холодный камень. Каучуковый, или резиновый окатыш. Затем, вынув из внутреннего кармана швейцарский складной нож, выпростал лезвие и аккуратно стал раздвигать пальцы, держащие круглый предмет. Это, к его удивлению, оказалось крайне сложно сделать. Если берцовая кость, которой он, невзначай, едва коснулся, рассыпалась по талому снегу, то фаланги пальцев словно приросли к черному куску. Отложив нож в сторону, Андрей взялся за мяч обеими руками и попытался вырвать его из объятий. Сильно, на себя и вверх. Труп оторвался от земли, череп отлетел в сторону, посыпались в истлевшую одежду ребра. Мяч же остался в «последнем объятии» и не хотел расставаться со своим хранителем. «Сука! Ну, ведь я же все равно тебя достану!» - разгорячено подумал Романов. Схватив нож, он остервенело стал выскабливать мяч у покойника, палец за пальцем. Средний. Мизинец. Указательный. «Гадство!». Фаланга одного из пальцев отскочила, и прежде чем затеряться в сугробе, ударила Романова прямо в бровь. Ножик же, скользнув по заледенелому мячу, вспорол Романову ладонь левой руки. «Чертов fuck!». Андрей крикнул вслед удаляющемуся:

- Коля! Коля!

- Да, Андрей Андреич!

- Захвати в машине аптечку, я тут руку немного царапнул.

- Понял, шеф. Сейчас буду! – Николай, прибавив ход, заковылял к машинам.



С трудом, чтобы не испачкать кровью одежду, Романов достал из кармана бумажный платок, промокнул царапину на брови, приложил к ране и зажал ее пальцами. Затем с усмешкой положил руку на черный мяч на груди незнакомца. «Силен ты, братец!». Вдруг ощущение, что мяч стал вдруг неестественно теплым, поразило его. Наклонившись, он совершенно спокойно высвободил черный клубок из рук мертвеца. Ему даже показалось, что безголовый скелет потянулся и отдал его в новые руки. Отбросив окровавленную салфетку, Романов поднес мяч поближе и стал внимательно его разглядывать: черный, весит, может, около двух килограммов, диаметр – сантиметров 15. Сделан, видимо, из натурального каучука. В двух местах словно бы выгрызен, или даже, – выщипан. Андрей вспомнил себя в детстве, сколько раз он получал по рукам от матери за такие вот «норки» в хлебе. Нет, но мяч, действительно, стал теплым, мягким и упругим! Он сжал находку в руках посильнее, мяч отвечал каждому движению пальцев. Что-то необычайно притягательное было в этом странном предмете. Как старую, но любимую игрушку детства, его не хотелось выпускать из рук. Хотелось мять, катать его меж ладонями.

Андрей болезненно поморщился, – глубокая колотая рана ладони опять вскрылась и испачкала поверхность мяча кровью. В то же самое мгновение мяч словно превратился в раскаленный утюг. Не успев ничего понять, Андрей рефлекторно отбросил его в сторону. Тот полетел, словно пушечное ядро, и, враз растопив лежалый снег, утонул в торосе. «Черт! Это глюки или на самом деле происходит? Мистика какая-то! Вроде не пил вчера». Позади захрустели шаги. Подходил Николай Алексеевич с одним из охранников.

- Шеф, что случилось то? – в его голосе слышалась тревога.

- Да, так, ерунда какая-то, оцарапался о торос, – успокоил Андрей.

Охранник, присев на корточки, вытащил мяч из сугроба и с интересом его разглядывал. Похоже, мяч опять превратился в холодный булыжник, он не обжигал рук Рената.

- Занятная вещица, шеф, что это такое. Детская игрушка времен Палеолита?

- Какая, все-таки, охрана у меня образованная! Ты откуда про Палеолит знаешь, Ренат?

Большой парень, с азиатским лицом, тем временем уже не без любопытства вперился узкими глазами в останки человека.

- Шеф, я же на Геологическом во Владике учился, обидные Ваши слова.

- Я думал тебя туда взяли как спортсмена, штанги поднимать на Универсиадах, – это уже Николай встрял в разговор. - Андреич, парни уже с Анадырем связались. Бригада будет через 3-4 часа. Место мы им описали, сами найдут.

- Хорошо. Аптечку принес? – Романов протянул Николаю окровавленную ладонь.

- Что с рукой-то, Андрей Андреевич? Да это у тебя не порез, а ожег какой-то. Как ты умудрился то? – внимательно рассматривая ладонь шефа, присвистнул Николай. - Давай-ка я тебя перевяжу, дорогой.

- Нет, пластырь просто наложи. Что я, – боец Второго Белорусского, что ли?

Николай плеснул на ладонь перекиси водорода. Жидкость поднялась белой пеной, на глазах испаряясь. Промокнул марлевым тампоном и наложил широкий пластырь. «Мы с Тамарой – санитары...» - пробурчал он себе под нос и продолжил.

- Андрей Андреевич, надо ехать, а то что-то погода портится. Пока до вертолетной площадки доедем, все может случиться. Как бы не заночевать в машине. Смотри, какое небо странное. А еще говорят, что весной сияний не бывает. Зеленое какое, как трава в облаках выросла! – Николай мотнул головой в сторону горизонта.

- Да, Коля. Поставь какой-нибудь шест над туристом, чтобы группа его быстро нашла, подвяжи вон мой красный платок, – он кивнул на окровавленную салфетку. Ренат, забери и брось мне в машину эту черную игрушку «времен палеолита» и заметки мертвого путешественника. В саквояже они у него. Да, и вот что, – он внимательно посмотрел спутникам в глаза, – ментам про них не надо говорить. Зачем им этот головняк?

- Ясненько, шеф. Кроме упокойного ничего не видели, – хмыкнул Ренат, а Николай Алексеевич решительно боднул головой воздух.

Всполохи зеленого сияния над морем, несколько минут назад проявившиеся в небе и рассекавшие закат, стали затухать и вскоре совсем исчезли. Пошел накрапывать холодный, противный дождь, сразу превращаясь на земле и торосах в корку ледяного наста. Ренат, чертыхаясь и спотыкаясь, принес из машины кусок брезента. Заботливо укрыл страшную находку, привалил брезент по краям каменными валунами, воткнул меж ними несуразную, корявую березу и водрузил на нее кровавый лоскут. Затем театрально отдал пионерский салют и побежал вслед удаляющимся к машинам спутникам.





ГЛАВА 18




20°40’14”N

88°34’12”W

Чичен-Ица, Полуостров Юкатан, Мексика.

10 Декабря, 1520 года.



Глядя на Толану, Вак Балама, и только он, знал, что за роль сыграет она в его спектакле на жертвенном камне, сразу после игры в мяч. Через несколько дней. Он вновь вышел к столу в центре храма, в руках его опять что-то было. На сей раз он нес глубокую, глиняную чашу, наполненную жидкостью мутно-зеленого цвета с фиолетовыми разводами. Небольшой, глиняный же, ковшик держался крючком за край, постукивая ручкой о чашу при каждом шаге жреца.



Скат на столе уже не производил никаких движений и лежал в центре, прикрывая небольшое отверстие. Балама, поставив чашу на край стола, выхватил подвешенный к бедру каменный тесак и со всего размаха, обрушив его на хребет ската, перебил тому позвонки. Скат не пошевелился. Не двигались и сидящие, продолжая мычать свою утробную песню. Еще один взмах, хлесткий удар тесаком и хвост ската, а точнее его костяной наконечник, шип – кокан, которым морской обитатель легко пробивает не только кожу человека, но и днище выдолбленной из дерева лодки, отлетел в угол храма. Жрец знал, что костяная поверхность шипа, выделяя, в момент удара, сильнейший паралитический яд, вызывает у жертвы спазм. Даже сейчас, когда скат мертв, страшные свойства этого удивительного орудия убийств продолжали оставаться смертельно опасными. Широко размахнувшись, Балама тесаком сбросил мертвую, бесхвостую рыбину со стола, едва не задев ею Толану.



Лицо верховного жреца племени оставалось бесстрастным. Таким же оно оставалось и дальше, когда, подходя с чашей в руке к каждому из собравшихся, он резким рывком откидывал им голову назад, ухватившись за длинный «конский хвост» волос, перехваченный цветными лентами. Не менее резким движением вливал он им в полураскрытые рты, краем ковшика раздвигая зубы, пару добрых глотков горько-сладкого напитка. Мумпаеа-ампла – так назывался этот нектар. Вак Балама готовил его по весне, с наступлением сезона тропических ливней, из стеблей водяной лилии, вытяжки из костей рыбы-попугая и жидкого каучука гамалуйи. Действовать напиток начинал спустя всего несколько минут после его приема. К тому времени, когда Балама подошел к десятому мужчине, девять предыдущих были уже не здесь. Глаза их закатились, обнажив белые, с ручейками кровавых капилляров яблоки. Движения стали нескоординированными, а звуки, которые все они еще продолжали издавать, стали напоминать рев загнанных в стойло буйволов перед резней. Громко, жалобно, тоскливо и страшно.



Жрец подошел к Толане. Она была последней. Просто, без агрессии, молча, он протянул ей ковш с остатками зелья. Толана приняла чашу и осушила ее без малейшего колебания. Через минуту она уже недвижно стояла на коленях, голова ее покоилась на камне, глаза были раскрыты, черные, необычно широкие зрачки смотрели в никуда.



Процедура принятия священного напитка мумпаеа-ампла была завершена. Постояв, со скрещенными на груди руками, и некоторое время наблюдая за поведением воинов, Вак Балама вдруг гортанно крикнул: « Чаак! Па же ка? Что ты хочешь? Ла пусыкало? Кровь сердца? Ты получишь все, что ты хочешь! Но дай нам воду, зачем тебе мертвое племя? Зачем? – и затем, обращаясь уже к воинам, Балама гаркнул, – Ли-та нэ!». Все они враз прекратили свои волнообразные движения и пение и вновь опустились на колени перед столом. Правда, в глазах их все так же не отражалось никакой мысли. Внешне все походило на начало обряда, с одной лишь, но очень существенной разницей: половые органы всех мужчин быстро налились кровью и сейчас лежали на поверхности стола, слегка подрагивая в ритме пульсации крови. Балама нашел и поднял отрубленный шип ската, подошел к Кулуангве, тот был самым ближним к нему в ряду воинов, и вложил ему в руки тонкий, чрезвычайно острый и крепкий, как вулканический базальт, кокан. Кулуангва принял кокан, явно не понимая, что это такое.



Веревка из животных жил, тонкая настолько, что могла быть леской для ловли рыбы, длиной около пятнадцати метров обвивалась у Вак Балама вокруг пояса. Издалека ее можно было принять за кожаный ремень, сплетенный из десятка кожаных лоскутков. Полностью размотав веревку, жрец вложил один ее конец, с узкой петлей, в ладонь Толаны, стоявшей на коленях, в отличие от воинов, совсем неподвижно, положив руки и голову на стол. Другой конец веревки жрец оставил у себя. Он был тонким, словно игла, пропитанный животным костным клеем. Вак Балама поднял правую руку с зажатым жгутом и выдохнул: «Время пришло, Чаак хочет нашей крови в обмен на нашу жизнь! День станет ночью, небо разверзнется, и ягуар потоком воды сотрет все с лица земли. Земля закровоточит и небо в этот миг вернет нам воду жизни!».



Он провел двумя пальцами левой руки по лбу Кулуангвы, и тот внезапно, молниеносным движением, точно нанес себе удар острием кокана прямо в фаллос. Затем, он так же резко выдернул кокан из своей плоти. Острие пронзило его налитой орган насквозь, будто иглой. Из обоих отверстий начала извергаться горячая струя алой крови, фонтанами ударяя в стол. Ни стона, ни крика не вырвалось из крепко сжатого рта Кулуангвы. Глаза его так и продолжали смотреть в пустоту широкими, черными зрачками. Кровь толчками, с частотой ударов сердца, била по полированной поверхности камня, по его капиллярам в виде лотоса, и стекала к центру, к небольшому черному отверстию.



С трудом разжав пальцы Кулуангвы, Вак Балама завладел шипом и вложил его в руку следующего мужчины. Все повторялось снова и снова. И вскоре кровь уже десятью ручьями стекала к центру. Соединяясь по замысловатому рисунку, ручьи превращались в единую реку, несущую всю свою мощь к черному творению Бога Огня – Чаака, ждущему в центре стола.



По мере истощения потоков крови, звуки песнопения стали замедляться и вскоре перешли в один протяжный, жалобный вой. Тяжелый, низкий звук, заполнивший пространство храма был слышен всем в притихшем городе, до тех пор, пока Балама, наконец, хлопнув шесть раз в ладони, не прекратил ритуальные звуки. Теперь, уже в молчании, люди начали синхронно раскачивать головами. Иногда в свете факелов поблескивали глаза, с закатившимися зрачками. Прокол коканом, обладающим сильным парализующим действием, отключил воинам органы чувств, отвечающие за боль, а галюцигенные свойства напитка усиливали состояние экстаза. Жрец подошел к Кулуангве и, взяв в руки его кровоточащий член, продел сквозь отверстие, оставленное коканом, тонкий, белый жгут. Кулуангва казался восковой куклой, ибо во время всей процедуры ни один мускул его тела не дрогнул, не дернулись даже его ресницы. Балама же стал продевать жгут сквозь проколотые члены всех мужчин. И те, как и Кулуангва, не двигались и не издавали ни звука. Они, казалось, не ощущали прикосновений к плоти. Когда все десять оказались нанизаны на тонкую нить, последней оказалась Толана. Жрец продел вымазанную кровью нить сквозь ее проткнутый язык и замкнул круг, крепко связав концы. Кровь продолжала вытекать из проколотого языка женщины, и, чтобы она не захлебнулась, Вак Балама повернул ее голову лицом к центру стола.



Постояв несколько долгих минут в стороне от стола, наблюдая за участниками ритуала, жрец вдруг громко воскликнул: «То ки! Ли-та Ба! –Довольно! Вставайте!». Все тут же встали вокруг стола, вытянув перед собой руки, и начали совершать плавные, кругообразные движения, будто плыли глубоко под водой в поисках кораллов. Жрец же поднял Толану за руку и велел ей медленно двигаться за ним вокруг стола, сдвигая нанизанных воинов вперед, как кукол вдоль нити. Он останавливался с Толаной перед каждым воином так, чтобы предыдущий становился на место только что ушедшего. Так Балама обошел с Толаной весь стол. Когда все возвратились на свои места, они сели в прежних позах. Кровь продолжала стекать в центр. Возобновилось и странное, монотонное пение.



Вдруг, высоко взмахнув рукой, жрец тесаком разрезал жгут и начал энергичными круговыми движениями наматывать тонкую нить себе на руку. В то мгновение, когда вся нить оказалась намотанной на локоть Баламы, оставив на ладони тонкий кровавый след, все, кто участвовал в «рассыпании капель» в храме, как подкошенные повалились на пол. Лица их заострились, стали мертвенно бледными, восковыми, но удивительно спокойными. Тела же стали холодными.



Но это не было последним, завершающим аккордом, которого добивался Вак Балама. Низко присев, он вдруг взлетел на стол, как большая птица. Там он подобрался к центру, марая колени в начинающей запекаться крови, и, по локоть опустив руки в нишу, вытащил из глубокой дыры, то, к чему стекались «рассыпанные капли». Черно-бурый от крови кусок каучука, перекатившись из одной ладони в другую, застыл на вытянутой руке жреца. Одним движением сняв с себя маску, жрец поцеловал мяч. На лице его остались темные кровавые потеки. Вак Балама присел на каменный подиум и начал неслышно произносить слова заклинания, известные только ему одному. Завершив таинство, он поднял мяч над головой и, крепко сжав его, выдавил несколько капель себе на темя. После этого он замер.



Солнце на ультрамариновом небе уже готовилось к заходу, когда Балама резко очнулся. С мертвым, неподвижным лицом, странно похожим на отброшенную в угол маску, он начал обходить храм, останавливаясь ненадолго у каждого бездыханного тела. Держа мяч над головой воина, Вак ждал, пока на темя тому не упадет несколько капель крови, после чего на мгновение крепко прижимал мяч ко лбу каждого участника ритуала. Вскоре лица их заметно порозовели, хотя открытые широко глаза пока не двигались.



Завершив первый обход, Балама стал обходить лежавших вкруг стола мужчин снова. Теперь он брал в руки их, все еще неправдоподобно огромные, черные фаллосы и прикладывал мяч к сочащимся кровью отверстиям. Раны начали сжиматься, а сами органы – уменьшаться в размерах. И вот, девять, только что бывших мертвецами мужчин, превратились в девять спящих спокойным сном людей. Несколько черных капель крови, упавших из мяча на распухший язык Толаны, вмиг остановили кровотечение, и превратили ее в спокойно спящую беременную женщину. В тот же миг ладони жреца пронзила острая боль ожога. От неожиданности Балама отбросил мяч в угол комнаты, где тот приземлился на скользкую спину убитого ската, оставив на ней узкую черную полосу. Зал храма моментально наполнился запахом жареного рыбьего мяса.



Балама, вытаращив глаза, несколько мгновений смотрел в угол комнаты, затем в два скачка преодолел пространство, разделявшее его и мяч, и осторожно, двинув сначала предмет ногой и убедившись, что это безопасно, вновь взял его в ладони. Но мяч уже остыл, и только капли прикипевшей к нему крови подтверждали, что все это Баламе не привиделось. Жрец постоял еще немного, закрыв глаза и медленно покачиваясь взад-вперед, перекатываясь с пятки на носок, словно вспоминал что-то очень важное, что всегда было в памяти, но ушло вглубь и там потерялось. Внезапно он рухнул на колени, сжимая мяч в протянутых вперед и вверх руках, и закричал так пронзительно, что даже Толана, находясь в глубокой прострации, повела плечами над каменным столом у него за спиной.



«Тон гуха! Тон гуха! – Пора!». Взгляд его был устремлен сквозь дверной проем, где как раз поднялось и засияло далекое созвездие Трех Воинов, трех звезд, лежащих на одной прямой линии, под углом к Земле, копьем указывающее точку, куда вскоре сойдет Чаак.





ГЛАВА 19





21°10’49”N

86°53’16”W

Полуостров Юкатан, Мексика

15 декабря 1971 года



«Лет соро та кама вок!» - с этим криком сухой старик указал своей палкой, словно копьем, на центр поля. Он поднялся со своего места, с трудом опираясь на две скрюченные бамбуковые палки, и начал двигаться к центру игровой площадки. Все, включая «иноземца», замерли и затаили дыхание. Старец не двигался с тех пор, как его помнило население этого племени. И вот сейчас, - он встал! Медленно, как во сне, он подошел к Диего, отбросил в стороны палки и взял из рук мальчика черный пыльный мяч. Ткнув мячом в грудь маленького Диего, старик, истово зашептал что-то неразборчивое. Лишь одно слово уловил Диего, из многих, что старик повторял с пеной у рта: «...кулуангва, кулуангва, кулуангва...!». Рваный шрам на его пепельном лбу сделался черным от прилива крови, и это лицо, выражавшее какую-то одержимость, привело Диего в ужас. Вдруг старик гортанно выкрикнул: «Тон гуха! Тон гуха!» и забился в судорогах, повалившись в пыль. Дернувшись несколько раз, тело его, наконец, замерло скрученное в узел.



Широко раскрыв глаза, Диего стоял неподвижно, судорожно прижимая к груди черный мяч. Капля крови из разбитой брови медленно сползла по его носу и упала на поверхность мяча, образовав небольшую воронку в покрывавшей мяч пыли. Солнце достигло зенита, природа на мгновение замерла, и тут мальчик, как подкошенный, повалился навзничь на потрескавшуюся землю, но мяч из рук не выпустил.



Крики сельчан вывели из оцепенения Диего-отца. Долю секунды смотрел он на два тела: туго и нелепо скрученное – стариковское и другое, лежавшее на спине с крепко сцепленными на груди руками, – его сына. Расталкивая окруживших тела людей, отец присел над Диего и попытался привести его в чувство. Потом подхватил сына на руки и бросился к стоявшей неподалеку машине. Пошарив за сиденьем и отыскав флягу с водой, он выплеснул часть содержимого на лицо мальчика. Диего очнулся, тряхнул головой, огляделся вокруг, ничего не понимая, и, перебравшись в кресло рядом с водительским, шепотом спросил:

- Что это было, пап?

- Все хорошо, малыш, просто ты немного устал и перегрелся на солнце. Слушай, хватит нам приключений, поехали домой, мы здесь все, что надо сделали.

Подняв столб пыли, «Фольксваген» сорвался с места и погнал на разбитых рессорах по дороге из белого песка, зажатой меж иссохших деревьев.

- Папа, он назвал этот мяч по имени. Он назвал его – Кулуангва, и еще он сказал какое-то странное слово ... тонгуха. Это что, а? - Диего смотрел вперед, вжавшись в кресло и притянув к груди, острые, в коростах, коленки. Пальцы его по-прежнему, до побелевших костяшек, прижимали к груди мяч.

- Ну, что ж, сынок, Кулуангва, так Кулуангва. Пусть он будет твоим сувениром, Рождественским подарком из Мексики. Надо бы еще матери с сестрицей твоей что-нибудь сообразить, но это уж по дороге придумаем.

Он немного помолчал.

- Ты уж прости меня, так и не смог я тебя по местным достопримечательностям покатать, – отец, прищурившись, смотрел на дорогу, затягиваясь сигаретой.

- Это ничего, папа. Это ничего...

Он щелкнул кнопкой магнитофона, разбитый салон заполнила песня:



And here's to you Mrs. Robinson



Jesus loves you more than you will know,

wo wo wo

God bless you please Mrs. Robinson



Heaven holds a place for those who pray,

hey hey hey



На поляне, окруженной ветхими строениями, жители поселка обступили усохшее до костей тело старика. Своим присутствием на поляне, в центре поселка, он, казалось, был вечным спутником жизни всех этих забытых Богом людей в их первозданной глуши. А сейчас этот старик лежал перед ними мертвый, – их жизнь навсегда изменилась.



Мальчишки же провожали глазами клубы пыли, оставленной фургоном. Он увез мальчика из далекой Аргентины, а мальчик прихватил с собой их черный мяч по имени Кулуангва. За машиной бросилась было тощая собака, быстро перебирая кривыми лапками, но и она вскоре отстала. Минуту спустя, в пыль начали падать мелкие капли слепого дождя. Небо ярко озарилось зеленой вспышкой, как это случается, когда идет гроза, однако этот всполох задержался на добрые десять минут, сделав небеса изумрудно-бирюзовыми.



«Тон Гуха» - прошептал Диего, засыпая в машине.





ГЛАВА 20





45°27’57” N

9°11’21” E

Милан, Италия.

14 Мая 1991 года.



– «Тон Гуха» - это я Вам точно скажу, Родион Карлович, совсем не из итальянского языка, – вытирая губы салфеткой, со знанием дела сказал Сергей Тихолапов. Его явно увлек и заинтересовал рассказ профессора о его злоключениях со стариком. – А кулуангва – это, судя по всему, имя или название. Не удивлюсь, что старик дал этому мячу имя.

– Да, мне тоже так показалось. Мяч – неодушевленный предмет, а называет он его, как... ммм, скажем, котенка. Что-то странное, языческое в этих звуках. – Родион Карлович вдруг замолчал, будто осененный. Он полез в саквояж, немного порылся там, но ничего не достал. Некоторое время он разглядывал что-то из содержимого саквояжа поверх очков, спущенных на кончик носа.

– Что-то случилось? - прервал его молчание Сергей.

– Ты знаешь, как это ни удивительно, но, кажется, этот мяч – эээ.. мяч индейцев майя для игры в футбол...

– Ну-у, товарищ профессор, – шутливо прервал его Тихолапов, – это уж Вы на своего конька подсели. Не может того быть, чтобы в центре Италии, в лавке старьевщика скрывалась настолько древняя реликвия!

Сергей Тихолапов, недавно закончивший Московский Университет, знал, что любимой темой Тейхриба (и основой его кандидатской диссертации) была древняя история Латинской Америки. Многие удивлялись такому неактуальному выбору, но Тейхриб тогда уж очень увлекся, уперся и защитился-таки именно по ней.

– Нисколько не подсел. «Тон-гуха» на языке майя означает «пора», «время идти», «время уходить». Эти слова, кстати сказать, можно найти и в календаре майя, в священной книге, и на множествах колонн, воздвигнутых на городских площадях в честь Бога Чаака. Обычно такие надписи датировались концом декабря. Странное повторение – из года в год, из века в век. Я всю дорогу пытался вспомнить, где я это словосочетание уже слышал, но все пытался перевести это на Италию. А ты мне дал хорошую подсказку, спасибо.

– Да, не за что, – удивился Сергей, откинувшись на стуле. – Это – и есть все Ваше доказательство? Тон-гуха? – Лицо его осветилось застенчивой улыбкой.

– Нет, есть еще кое-что. Например, – у меня перестала болеть голова. Помнишь у Булгакова: «болела она так сильно, что я малодушно помышлял о смерти». Этот мяч практически мгновенно сделал из меня счастливчика-без-боли!

– Так это Вам аспирин-батюшка, иностранного происхождения, помог.

– Ну, не скажи. Не только и не столько аспирин. Знаешь, Сергей, – задумчиво и тихо заговорил Родион Карлович, – мяч у древних племен майя, по их мифологии, дошедшей до нас в весьма скудном объеме, обладал уникальными, поистине магическими свойствами!

– И что же это за магические свойства такие? – обмакивая кусочек свежего хлеба в мисочку с теплым оливковым маслом, спросил, посмеиваясь, Тихолапов.

– В первую очередь, – откуда они появились, эти мячи. По легенде, – продолжал Тейхриб, как бы не замечая иронии собеседника, – однажды с неба упало Солнце. Большой, ослепительный шар белого огня. Я так думаю, что, скорее всего, это была шаровая молния. Странно вот что, – судя по описанию, которое в 1952 году перевел британский ученый и наш с Вами коллега Джон Кублер, шар был, действительно, огромный. Тридцать два фута и три дюйма – это почти десять наших метров. Такое точное описание, будто индейцы провели доскональное измерение шара. Ты ведь знаешь, наверное, что майя отличались поразительной точностью измерений. Будь то количество дней в году (что они в 14 веке сделали намного точнее, чем «просвещенная Европа»), или строительные вычисления при возведении всем известных пирамид в Чичен-Ице и Тулуме. Майя даже описали это событие: в одном из углов храма на вершине Пирамиды Кутулькам. Легенда гласит, что в один из особо засушливых периодов, неведомо откуда, над плантацией гамаюлы, где женщины племени вымачивали тростник, появился огненный шар. Он медленно опустился над болотом и надолго завис над зеленой водой. Женщины с криками убежали, позвали мужчин из селения. Шар висел долго. Судя по древним рисункам, воины даже пытались коснуться его копьями, но не могли подобраться близко, настолько жарким он оказался. А вода в болоте, где вымачивался тростник, закипела, вздуваясь большими зелеными пузырями. И вот, в одно мгновение, шар вдруг стал прозрачным. На настенных рисунках видно, что жители поселка смотрят сквозь него. Затем произошел мощный взрыв, осушивший болото c тростниковыми связками. Однако, наблюдавшие взрыв, а их было всего шесть человек из числа вождей, не только остались живы, но и были наделены многими магическими способностями.

– О? Интересно-интересно! Что ж они умели?

– Целительство, способность передвигать предметы, убивать взглядом, – да мало ли, что эти великие сказочники написали на стенах своих храмов и колоннах.

– Извините, Родион Карлович, – перебил его Сергей, явно увлеченный рассказом профессора, – а зачем же майя вымачивали эту гамалуйю в воде, в том болоте?

– Дело в том, – продолжал Родион Карлович, чувствуя себя в благодарной среде, - что майя первыми научились извлекать из тростника гамаюлы натуральный каучук. Как я понимаю, одна из процедур его получения включала в себя вымачивание тростника в воде. А, может, это был один из ритуалов... Никто доподлинно не знает сейчас, да вряд ли и узнает когда-то, поскольку многие документы, я имею в виду бесценные книги индейцев, были уничтожены испанскими конкистадорами и крестоносцами. Так, скажем, испанский монах Диего де Линда, нет – де Ланде, высадившийся на мексиканском побережье в первую или вторую экспедицию конкистадоров, очень кардинально подошел к идее внесения европейской культуры и религии на новый континент. Чтобы ускорить и облегчить строительство новых – «правильных» – соборов, этот де Ланде распорядился использовать каменные блоки из существующих храмов и пирамид майя.

– Сколько же всего пирамид обнаружено на полуострове? – Спросил Тихолапов.

– Не знаю точно, сколько их обнаружили в то время, но на данный момент известно более двух тысяч. А в то время, думаю, и одной Чичен-Ицы было бы достаточно, чтобы отстроить большую часть тех новых храмов, возведенных, буквально, на костях и крови цивилизации майя. Но самое страшное, что сделал этот Диего де Ланде и чем, несомненно, внес «свой вклад» во всемирную историю, было вот что. В 1562 году он сжег, как еретическую, огромную библиотеку майя, обнаруженную испанскими, так сказать, разведотрядами. Всего лишь три – три! - книги были сохранены усилиями одной, да, собственно, и единственной тайной индейской общины «Чапат», о которой я тебе уже как-то рассказывал. Именно по этим трем книгам сегодня мы и можем составить себе некоторое представление о жизни индейцев доколумбовой эпохи.

– Ну и сволочь, этот Ланде!

– Да, уж... Но надо сделать поправку на время. Тогда ведь как было: если не ты его, так он – тебя. Впрочем, те времена, кажется, возвращаются. Возьми, к примеру, хотя бы всех этих новых господ-бизнесменов в малиновых пиджаках..





ГЛАВА 21




55°46’12”N

36°39’10”E

Москва, Россия.

8 июня 1995 года.



– Шеф, шеф! Да, бля буду! Мы квадратов 200 вокруг облетали, обшарили все! Все вокруг! Ничего нету! Ну, там одна часть острова осталась, а другую, где станция была – как языком корова слизнула! Нету ее! Как будто утонула, растворилась! - Малиновый пиджак на плечах у мордоворота вздымался и топорщился при каждом слове.

– Как остров может утонуть, мудак ты сраный! Там же скала! Там же никогда, никаких этих сейсма... как их там, блядь? Короче, землетрясений там не бывало! Никогда! Опять обкуренными летали? За белыми, бля, мишками охотились!?

– Да, я чо, шеф? Я-то чо? Я знаю, что остров был, а щас – половина. Бля буду, – половина. Мы двести кэмэ по квадрату отлетали, каждую сотку осмотрели, нету там больше нифига! Погода такая была, чуть не грохнулись...

– Лучше бы вы грохнулись. Что я теперь карасям скажу?! Там же ставки – больше твоей столетней зарплаты!

– А мы чо? Мы во – фотки сделали. Ну, того острова, ну, пропавшего, короче. Да посмотрите сами! Покажете своим людям. Ставки и распишутся по нулям. Как это щас называется? Во: форс-мажор! А, чо?!

– Какой на хер форс-мажор? Ты что там, охренел совсем?! Давай мне фотографии, урод! Так. Ну, качество, вроде, ничего.

– Дак, мы ж старались, Алексей Степаныч.

– Заткнись, уебан! Бери фотографии, бери, чо встал! Чо уставился! Поехали.

– Куда, шеф?

– В Министерство, этих, как их там, блядь, чо-то с геологией и транспортом. У меня там друган армейский. Замминистра хренов. Пока еще не расформировали. Выбьем справки, что это не корова половину острова слизнула, а какие-нибудь геологические, эти... мать их, катаклизмы. Главное, чтобы официоз. Под печатями.

– Круто, шеф. С печатями точно поверят..

– Заткнись, урод, заводи, поехали! Бля, а чего кусты до сих пор не стрижены? Ты как за чурками следишь?! Где этот чучмек хренов?

– Да, я не знаю, Алексей Степанович, он с утра пропал. Пьяный, небось, валяется.

– Он не пьет, он узбек, муслим.

Черный джип медленно выезжал со двора усадьбы. Под днищем что-то щелкнуло, будто сломалась ветка.

– Что это? С двигателем чего? Ни хрена не следишь за машиной, только бы по шлюхам…

Алексей Потапов не успел договорить. Машину подкинуло метра на два. Взрыв из-под днища машины пробил топливные баки, и джип, объятый пламенем, встал на дыбы на недостриженном газоне, как танк под Прохоровкой. На первом этаже особняка выбило стекла, завыла противоугонная сигнализация стоявшей в гараже машины.





ГЛАВА 22




70°4’36”N

170°51’10”E

Чаунский район, Чукотка, Российская Федерация.

31 марта 2001 года



В машине у Рената было тепло, бесшумно работал «климат-контроль». Располагаясь на заднем сиденье, Андрей увидел лежавшие в углу, на заботливо расстеленной газете «Крайний Север», черный мяч и пакет с рукописью. Он осторожно разорвал упаковку, высвобождая серые листки неровно нарезанных обоев. Почти неразборчивый текст и незамысловатые рисунки к нему были выполнены, судя по всему, химическим карандашом. Многие записи «поплыли» от просочившейся воды, но при желании, разобрать их было можно. Здесь же находилась и другая пачка, перехваченная бечевкой и состоящая из нескольких «общих» тетрадей, исписанных мелким аккуратным почерком, явно другим человеком. Еще были какие-то ксерокопированные документы, газетные и журнальные вырезки разных лет. «Надо было походить вокруг, поискать. Может, он там не один сгнил…», – рассеянно подумал Романов. Он собрал куски воска и полиэтилена в центр газеты, смял ее, и, опустив стекло, бросил в пролетающие мимо безжизненные, снежные дюны.



Сорвав пластырь, чтобы взглянуть на рану, Андрей вдруг с изумлением обнаружил, что она почти затянулась. А вот след ожога еще вполне ясно был виден по краю ладони. С некоторой осторожностью, не без опаски, он дотронулся до мяча. Тот мгновенно отреагировав на касание, как котенок, стал теплым и мягким. «Что за мистика такая? - подумал он, – ну, ладно, позже разберемся».

– Хорошее у тебя ружьишко, Андрей Андреевич, – Николай, тем временем, сдвинув малахай на затылок, внимательно рассматривал двустволку шефа. – Знатное. Ружье охотничье, двуствольное, односпусковое с селекторным механизмом, – он поцокал со знанием языком, – ТОЗ-120. И подарочное еще, плюс ко всему. Но, хоть и подарочное, а видно, что пользуешь его, не на стене у тебя висит в коллекции. О! «Любимому Леониду Ильичу от работников ТОЗ». Да ведь оно еще ж именное!

– Ага, – отозвался Романов, не удивляясь ружейным познаниям старого заполярника. – Уж оно «именное», что да, то- да. «Комбриг Мэ.Нэ. Ковун»...

– Да, какой же Ковун? - не понял шутки Николай, – Тут «Леонид Ильич» написано. Никак Брежнев?

– Он самый.

– Ну-ууу, тогда понятно! - протянул усач, – Не спрашиваю, как ты это ружье раздобыл, для тебя нет невозможного, но Леонид-то Ильич знатным охотником был, из всякого дерьма не стрелял. Кабанов, говорят, особливо охотить любил...

Не найдя у Романова тяги к беседе, он замолчал, уткнувшись носом в тулуп.



В музыкальном центре лэндкрузера заиграла «Песня прощания» в исполнении Муслима Магомаева, – это Ренат воткнул первую попавшуюся кассету. Отрешенно глядя на унылый пейзаж за окном, Андрей вдруг вспомнил, что фонограмма мелодии, которой завершается прогноз погоды в программе «Время», на самом деле называется «Манчестер–Ливерпуль». В оригинале его пела Мари Лафорэ, но сейчас ему почему-то вспомнились строчки русского перевода:



А память священна,

Как отблеск высокого огня.

Прощенья, прощенья.

Теперь проси не у меня.



Все еще держа мяч на коленях, он пробормотал: «Ну что же, похоже, пришло время попинать тебя, дружище...». В тот же момент кабину наполнила мелодия «Help» из репертуара «Битлз». Андрей не сразу понял, что звонит его телефон.

– Во, Андрей Андреевич, – тут же среагировал Николай, – а говоришь: связь здесь не работает...

– Этот телефон стоит твоей годовой зарплаты, – усмехнулся Романов, – и я его тебе, Лексеич, для связи с сухогрузами не отдам. Но даже если у тебя такой телефон будет, то тебе еще собственный спутник у меня купить придется.

– А Вы мне зарплату подымите, так я сам с ними связываться буду, – хохотнул Николай. Ренат, весело взглянув на старика и добавил газу, погоняя за вездеходом. Романов вытащил из внутреннего кармана куртки тонкий, как плитка шоколада, телефон и, взглянув на определившийся номер, поднес аппарат к уху:

– Hey, Stan! No, уou didn’t wake me. No, I am not in London. Аs а matter of fact I am on the other side of the planet. Yes, I coming back to London in a week or so».[1]

– Если бы ты, Ренатка, в своем Геологическом институте умные книжки читал, а не над штангами корячился, мог бы сейчас не вышибалой работать, а миллионами ворочать. Смотри, как Андреич по-ихнему трендит, не отличишь от шпиона, – подлизнул Николай начальству. Андрей же рукой махнул ему – «замолчать» – и продолжал: «Stan, I don’t need this shares, thank you. No, I said!».[2] В голосе Андрея нарастало раздражение. В трубке далекий голос, похоже, пытался оправдаться, и оправдания эти затягивались. «Okay, – остановил его Андрей, – let’s forget about it. What else? Yes, I remember you told me about some option with this football club? Yes, «Jazz».[3] Тут Романов бросил взгляд на лежащий рядом мяч, приложил к нему пораненную ладонь и вдруг почувствовал резкие, тонкие пощипывания, как разряды тока от небольшой батарейки. Все еще поглаживая мяч, он, явно неожиданно для себя самого, вдруг с волнением произнес в трубку: «You know what, I have a second thouts. Why won’t you prepare for me some additional information about that and some paperwork? No, I’m not kidding, Stan, I’m dead serious. Ok then, see you in a week».[4] Романов положил телефон в карман, опустил руку на мяч и, широко улыбнувшись Николаю, произнес:

– Ну, что, Лексеич, попинаем мячик?

– Нет, Андреич, мне уж сейчас только говно у себя в поселке пинать осталось. Это, молодым – в футбол играть, а я уж – давно на тренерской...

Андрей отложил мяч в угол, устало махнул рукой, давая понять, что разговор окончен и взялся за рукопись. Дорога долгая. На первой странице было накарябано следующее:



3 марта 1995 года.

Если вы не пускали мыльные пузыри при 50-ти градусах ниже нуля – вам этого не понять.

Возможно, сегодня пятница, 3 марта. С момента моей высадки на эту «обетованную землю» прошло, думаю, дней шесть. Сколько я был в отключке, не знаю, поэтому для первой засечки на стене вывожу – 3 марта. «Сволочи думали, что я сдохну в этой дыре. Но, как в свое время говорил товарищ Зорин в Международной Панораме: «Не выйдет, господа капиталисты!».





ГЛАВА 23




20°40’12”S

88°34’14”W

Чичен-Ица, Полуостров Юкатан, Мексика.

Декабрь 1520 года.



Церемония «рассыпания капель» подошла к концу. Жрец, крутанув мяч на кончиках окровавленных пальцев правой руки, легко забросил его назад, в черный провал в центре стола. В последний раз, медленно обойдя каждое тело, и осмотрев их бледные лица, он вышел из верхнего храма на платформу пирамиды Кукулькана и вперил свой взгляд в простиравшийся под ним город. Редкие огоньки факелов и костров убеждали его, что город еще жив. Поодаль от центра города, жилые строения не были возведены из резанных, по законам строительства, блоков песчаника, а были всего лишь простыми глинобитными хижинами. Мегалиты, покрытые сухими камышовыми или кукурузными листьями. Еще ближе к городской стене ютились постройки из сухих веток, сплетенных между собой тростником. Там жизнь уже не теплилась. Город умирал. Об этом говорили яркие огни множества факелов там, вдали от центра, в районе Священного Сенота. Выставленные вокруг гор трупов, забросанных камнями, пересыпанных щебнем и песком. Нижний ряд мертвой плоти – за шесть месяцев с момента возведения «погоста» - уже полностью разложился. Гора оседала.



Но не только зной и жажда убивали город. Балама видел – город убивало что-то еще. В глазах у жителей не осталось ни единой искорки желания продолжать Путь во имя Чаака. Вак Балама поднял глаза к небу. На мириады звезд над его головой. Млечный путь протянулся от одного до другого края горизонта, разделяя небо на две черные половины с мерцающими точками далеких солнц. «Сколько их там? - думал Балама, – сколько их там, «людей маиса»? Он еще раз восстановил в своей памяти строки из Великой Книги, которую знал наизусть и в которой всегда находил ответы на все вопросы – от ничтожных, до жизненно важных.



«Великая мать и Великий отец, Создательница и Творец, Тепеу и Кукумац, как гласят их имена, говорили: Приближается время зари; так пусть наша работа будет закончена, и пусть появятся те, кто должен нас питать и поддерживать, порождения света, сыновья света, пусть появится человек, человечество на лице земли! – Так говорили они. Они собрались, сошлись вместе и совещались во тьме ночи. И так их намерения подошли к ясному решению. Они искали и открыли, что должно войти в плоть человека. Это было перед тем, как солнце, луна и звезды появились над головами Создательницы и Творца. Из Пашиля, из Кайала появились желтые початки маиса и белые початки маиса. Вот имена животных, доставивших эту пищу: лисица, койот, попугай и ворона. Эти четыре животных принесли известия о желтых початках маиса и о белых початках маиса. И так они нашли пищу, и это было то, что вошло в плоть сотворенного человека, созданного человека. Это была его кровь, из этого была создана кровь человека. Так вошел маис в сотворение человека, по желанию Великой Матери и Великого отца.



Тогда они исполнились радости, ибо они нашли прекрасную страну, полную удовольствий, изобилующую вкусными початками желтого маиса и вкусными початками белого маиса. Там еще была пища всякого рода, малая и большая пища, малые растения и большие растения. И дорога к ним была показана животными. И тогда, размолов початки желтого маиса и початки белого маиса, Великая Мать изготовила шесть напитков. И из этой пищи пришла сила и плоть. Из маиса были созданы мускулы и сила человека. Вот что сделали Великая мать и Великий отец, Тепеу и Кукумац, как именовались они.



После того они начали беседовать о сотворении нашей первой матери и отца. Из желтого маиса и белого маиса они создали их плоть. Из этого теста они создали руки и ноги человека. Только тесто из муки маиса пошло на плоть наших первых отцов, шести людей, которые были созданы.



И тогда Чаак принес то, для чего были созданы дети маиса. Он принес им Священный Огонь, заключенный в шести зернах, которые люди кукурузы должны донести туда, куда им укажет Чаак.



И дети маиса донесли первые пять черных Зерен Священного Огня туда, куда приказал им Чаак. Шестое черное зерно огня находилось на вершине пирамиды, в центре храма. И нынешние люди кукурузы созданы для того, чтобы дать Богам пищу. Пищу молитв. И еще они должны дать пищу мячу. Пищу жертвоприношений».



Балама знал, что человеческие жертвы необходимы для существования мира. Так было, так есть и так будет. На это указывает календарь. Однажды, не так скоро, но и не так отдаленно, жертв станет недостаточно. И тогда Время остановится. И все Боги покинут Землю, влекомые Тремя Воинами, застывающими на несколько дней в небе над горизонтом. Они встают над священной точкой восхода Бога Огня.



У всех ли Богов нужно просить Чаака о милости? Или Чаак – повелитель и раб только одного, – этого огромного и могущественного огненного круга? Часто благодатного, но иногда и смертоносного огня. Он восходит из земли и уходит в землю каждый день. И каждый его день, его точное описание, от восхода и до ухода, вот уже на протяжении многих тысяч поколений вбивается мастерами письма, со слов жрецов, в стены Храма Кукулькана, в стены Южного и Северного Храмов, в Храм Воинов, Храм Столов, в стены Сенотов. Вот уже 6589 лет и 320 дней заносят мастера письма жизнь Бога Огня. Страница за страницей, на бумаге, писалась Великая Книга истории. Большие события отмечались еще и в камне, – возведением новой пирамиды, колонны или платформы. Обычно они возводились на городских площадях. Чичен-Ица имела десять площадей – по числу пальцев на руках.



Черный мяч, шестое Зерно Священного Огня, ниспосланное Богом Чааком, должен был нынче решить судьбу города. Согласно календарю предков, совсем скоро – 21 декабря 1520 года – сей священный предмет навсегда покинет свой прославленный город Чичен-Ицу. Он начнет свой путь туда, куда знает лишь он сам. Даже Балама, прочитав все древние святые письмена не смог понять, каким образом мяч покинет город. Должен ли жрец сделать это? Следует ли ему послать лучших воинов, чтобы сопровождать мяч на его священном пути? А, главное, куда сопровождать? Ничего не говорили про это ни древний календарь, ни знаки небес, ни три уже застывших на горизонте звезды. Одно Балама знал точно – сначала придет сигнал о начале пути, и сигнал придет к нему, жрецу племени. И вот что еще говорили древние письмена: в ночь великого и последнего жертвоприношения Богам, носителем черного семени будет не просто воин, а кто-то другой. Кто-то неизвестный. И тогда Боги пойдут на милость!



Мужчины и женщина в храме зашевелились. Они со стонами открывали глаза. Балама вернулся с платформы пирамиды внутрь храма и сейчас, без маски, сложив руки на груди, молча, смотрел на приходящих в себя людей. Вот они обратили лица к своему жрецу. Балама вознес руки над головой, затем вновь скрестил их у себя на груди, и тихо заговорил: «Разные люди существуют под небом. Есть люди пустынь, лица которых никто никогда не видит, они не имеют домов и вечно блуждают по малым горам песка и большим горам, поросшим лесами. Так рассказывали те, кто побывал на севере и западе. Все они имели одно наречие. Они не взывали ни к дереву, ни к камню, но хранили в памяти слово Создательницы и Творца, Сердца Небес и Сердца Земли. Они кричали свои молитвы и поднимали свои лица к небу. И вот как молились они: «О, ты, Создательница, о, ты, Творец! Взгляните на нас, внемлите нам! О, божество, сущее в небесах и на земле, Сердце небес, Сердце земли! Дайте нам наших потомков, наше продление, пока будет двигаться солнце и будет жизнь на земле! О, ты, Чаак, Хуракан, Чипи-Какулха, Раша-Какулха, Чипи-Нанауак, Раша-Навауак, Вок, Хун-Ахпу, Тепеу, Кукумац! О, Великая мать и Великий отец! Пусть наступит заря, пусть придет новый день. А мы сделаем все, что вы попросите!».



Так говорили они, когда они высматривали и призывали, полные ожидания, восход солнца, наступление нового дня. И они выслеживали великую утреннюю звезду, что движется перед солнцем. Как и они, мы просим нынче наших Богов дать нам воду, дать нам продление нашей жизни! И Чаак смилостивился, он услышал. Он пошлет нам дождь и напоит всех бедствующих, в благодарность за нашу кровь. Но Чаак хочет, чтобы мы сделали еще один, последний шаг! Перед тем, как великая утренняя звезда Трех воинов застынет перед восходом солнца, указывая место рождения нового огня, мы должны дать свободу Священному Мячу. Мы должны выпустить его на волю, в огненные объятия Чаака!». Присутствовавшие в храме замерли, затем склонили головы и выдохнули: «Ла тим май дэт! Мы обещаем! Тон Гуха!»





ГЛАВА 24





34°39’28”S

58°20’24”W

Буэнос-Айрес, Аргентина.

17 ноября 1972 года.



Склонив голову, чтобы хоть чуть-чуть видеть дорогу, Диего возвращался темными улочками квартала Ла Бока к себе домой, в проулок Доминго, в рабочий квартал Сан-Тельмо Буэнос-Айреса. Он увлеченно обдумывал разные моменты сегодняшнего футбольного поединка. «Нет, парни из школы «Санта Руба», конечно, – игроки, что надо! С ними бы в команде играть! Несбыточная мечта! Хотя... если этот их начальник не пошутил, то может ... не так уж все плохо?».



Сегодня, волею судьбы, его команда играла против команды «Санта Руба» на городском чемпионате среди школ Буэнос-Айреса. В районе Сан-Тельмо, который считался одним из старинных уголков города, преобладало население, так или иначе связанное с морем. Однако амбары, доки, мастерские ремесленников в последнее время стали активно скупаться хитрыми риэлторами. Понемногу, с нижних окраин, что ближе к центру, район облюбовали туристы, которые беззаботно проводили время как раз в этих доках и амбарах, переделанных в уютные кафе и рестораны. Все это не касалось жизни простого населения – рабочих, ремесленников, кухарок, домохозяек. И уж, тем более, не влияло на жизнь местной детворы, мальчишек, беззаветно преданных, как и по всей Аргентине, священной игре в футбол. Не было мужчины, тем более, - подростка, чтобы не бредил футболом. На пустырях Сан-Тельмо играли «дикие» команды, крича и ругаясь, радуясь и огорчаясь каждому голу в ворота из двух булыжников, ящиков или курток. Мальчишки гоняли в пыли свои тряпичные мячи босиком. Подогнув пальцы, они били по ним подошвой или подъемом ступни. Кожаные мячи считались «достоянием двора», оберегались как зеница ока, но было их немного. Школьные футбольные поля имели графики посещений на месяцы вперед и были расписаны буквально по минутам. Каждая лишняя минута наказывалась боевыми столкновениями, разбитыми носами, синяками и ссадинами.

Команда «Руба», с которой сегодня в финале встречалась сборная школы «Гранада», где учился Диего Гонзалес, была, во всех отношениях, известной в подростковых футбольных кругах. Она входила в молодежный футбольный клуб страны «Архентинос Хуниорс», а туда затрапезные команды не брали. Попасть в такой клуб мечтал с раннего детства каждый аргентинский мальчишка. Как и выйти на поле против команды из клуба. Даже будучи уверенным, что такое сражение не выиграть.



На футбольных воротах школьного стадиона «Санта Рубы» в квартале Ла Бока сетки еще не было. И этот стадион – расчищенный и размеченный пустырь – стал площадкой нынешней финальной встречи. Хорошо, хоть ворота поставили: деревянные столбы с перекладиной, которая слетала при хорошем ударе. Стойки же были выкрашены в разные цвета, красный, зеленый, синий, как все дома в этом районе.



В свое время, район построили обосновавшиеся здесь бедные иммигранты из Испании и Италии. Он тянулся вдоль узкого, грязного канала, впадающего в Риачуэлло. Нечистоты, которыми полнился канал, выливались в него из мясных и рыбных хранилищ, облепивших берега. Все эти хранилища, как и неказистые постройки квартала, были выкрашены разноцветными яркими красками. Но это отнюдь не было хитрой идеей городских архитекторов или маляров. Как для облицовки домов жители использовали корабельные доски со старых судов, так и для покраски своих убогих фасадов они собирали остатки дешевых корабельных красок всевозможных цветов.



На стадионе, в качестве болельщиков, собрались почти все учащиеся школы Санта Рубы, и лишь несколько болельщиков Гранады отважились прийти на вражескую территорию. Всем заранее было ясно, что даже если, каким-то чудом, выиграет Гранада, то драки между болельщиками не избежать. Ясно было и то, что выиграть Гранада никак не может. Но драку после игры юные болельщики всегда расценивали как составную часть самого футбола. Расквашенные носы и синяки под глазами не смогли бы предотвратить ни учителя физкультуры обеих школ, ни важные судьи, – второй тренер «Архентинос Хуниорс» и его помощники.



После легкой разминки, команды выстроились друг перед другом, крикнули приветствия, и монета определила, что игру начинает Гранада. Маленький Диего, в огромной ярко-зеленой футболке, рукава которой спускались ниже локтей, стоял около скамейки запасных в полной уверенности, что на этой первой своей игре за школу ему на поле не выйти. Он стучал своим старым, черным мячом по земле между ног, иногда ловко подбрасывал его ногой в воздух и ловил на грудь, пока Эрнесто Ортега, учитель и тренер, не цыкнул на него: «Не мельтеши!». Диего с унылым видом сел на скамейку и, уперев голову в чашу ладоней, стал наблюдать за игрой. Судя по всему, она не предвещала ничего хорошего.



Поразительные для своих лет успехи в футболе Диего начал показывать как раз после поездки с отцом в Мексику. Черный Кулуангва был теперь с ним повсюду: в школе, после школы, за обеденным столом, в кровати. Черный мяч, казалось, был какой-то неотъемлемой частью кривоватых ног мальчугана. Каждое движение Диего было продолжением тех петель, дуг и восьмерок, которые каучуковый шар выписывал вокруг юлой ходившего тела подростка. Это не Диего играл с мячом, это мяч вытворял с ногами и телом мальчика все, что хотел. Мяч вел и гнал мальчика как мышка кошку, мяч мотал соперников вокруг, как несмышленышей, едва научившихся ходить. Мяч сам, пушечным ядром, летел в любую точку ворот, оттолкнувшись от ноги только что сообразившего, что надо бы, действительно, бить, Диего Гонзалеса. Стоило Диего усмотреть по телевизору или во время тренировок какие-нибудь интересные трюки профессиональных футболистов из «Ривер Плэйт», «Бока Хьюниорс» или «Пеньяроль», как мяч становился маленьким черным тренером Мальчишки. Если другим все эти новые финты удавались после долгих и изнурительных тренировок, а то и не удавались вовсе, то Диего надо было совсем немного, чтобы овладеть ими в совершенстве.



Ему казалось, что весь фокус заключался в том, что надо представить себе, как это будет выглядеть со стороны. Отделиться от тела и стать вторым Диего Гонзалесом. Тогда-то мяч сразу начинал петь под ногами свою песню, задавать свой ритм. Во время таких тренировок, однако, требовалась предельная осторожность. И вот почему. Однажды, на школьный двор, где Диего выписывал чудеса со своим мячом, а одноклассники, разинув рты, за ними наблюдали, вышел директор школы Антонио Лабруна. Лицо Гонзалеса в такие минуты становилось бледным и совершенно непроницаемым, а взгляд широко раскрытых глаз был отрешенным и как будто невидящим. Взглянув в лицо Диего, Антонио Лабруна крикнул:

– Сейчас же за мной, в мой кабинет!

– Но, я же ничего... - начал, было, Диего, но директор остановил его жестом.

– Марш! И без разговоров!

В кабинете он подвел мальчика к окну, двумя пальцами широко раздвинул ему веки, сначала одного, потом второго глаза. Потом закатал выцветшую футболку до локтей и проверил сгибы в локтях и запястья рук.

– Дохни-ка...

Никакого результата.

– Диего, я давно знаю твоего отца, знал твоего деда. Надеюсь, твоим родителям не нужно будет начинать искать реабилитационную клинику для наркоманов?

– О чем Вы, господин директор?.. – Диего смотрел на него, разинув рот и ничего не понимая.

– Ладно, я вижу ты и впрямь чист, дружок. Просто будь поосторожней с некоторыми старшеклассниками. Некоторые из них, не многие, но пара-тройка человек, связались с плохими парнями из порта и пытаются сбывать в школе всякую гадость. Вижу, ты не из них. – Директор помолчал, взял со стола помятую пачку сигарет и, прикурив, глубоко затянулся голубым дымом.

– Ты знаешь, я видел твою игру и твои финты. То, что ты проделываешь с мячом – поистине удивительно. Хочешь, я попрошу нашего учителя по спортивному развитию взять тебя на игру со взрослой командой? Может, это станет твоим шансом показать свои способности перед тренерами наших молодежных городских клубов. Они всегда приходят на такие матчи, выбирать молодое пополнение во второй дивизион. Диего не поверил своим ушам. То, что обещало окончиться серьезным наказанием, обернулось исполнением мечты!



Теперь, сидя на скамейке, он подумал, что все снова завязло на полпути. Его место на скамейке – живи и радуйся хотя бы этому. Краем глаза он видел, что на противоположном краю поля, с тренером команды «Санта Руба» сидят два человека, явно не из местных. В простой, но дорогой по виду, одежде. Тренер что-то убежденно рассказывал, чертя какие-то схемы на пески у себя под ногами. За игрой эта группа почти не следила, обращая внимание на поле только, когда взвывали болельщики той или иной команды. Было видно, что для них судьба игры была заранее решена.



Тут, неожиданно произошло то, на что Диего уже и не надеялся. Вот уж, – не было бы счастья, да несчастье помогло. Его подняли в игру со скамьи запасных после первых двадцати минут, когда Гомес из восьмого класса получил сильный и грязный удар в голову от одного из нападающих «Рубы». Тут бы этого нападающего и удалить! Да, куда там, – похоже, судьи были на стороне «Рубы», считая команду Диего случайностью, в первый раз за всю ее историю чудом попавшую в финал соревнований. За первые десять минут мяч уже дважды влетел в воротах «Гранады», и у Диего сердце разрывалось от горечи и обиды за такую неслаженную, во всех отношениях, игру собственной команды. И когда все так удачно сложилось, что долговязый Гомес вырвался вперед, почти убежал от крайнего защитника «Рубы» по правому флангу, то Энрике, по прозвищу Рыжий, крепко сложенный парень, достал его в подкате, буквально стреножил. Рыжий еще умудрился вывернуться так, чтобы нанести жесткий удар в лицо, со всего маха падавшему на поле Гомесу. Гомес потерял сознание и некоторое время безвольно лежал на траве. К нему по полю спешил школьный медик. Поднес парню к носу флакончик нашатыря – вот и все лечение. Лоб у Гомеса был поранен, по лицу текла кровь, и тренер «Гранады» увидел, что футболист не сможет продолжить матч.

– Гонзалес! – крикнул тренер. Диего не отвечал, глядя, как раненого игрока уводят с поля.

– Гонзалес! Оглох? Разминайся!

Диего замер: ему велели войти в игру! Пока он выделывал ногами на кромке поля пируэты со своим черным маленьким мячом, а Гомеса, едва передвигающего ноги, ребята уводили с поля, Рыжий Энрике вразвалку подошел к их скамейке и презрительно сплюнул, бросив взгляд на замену.

– Это что еще за мешок с дерьмом?! Камрады, может, это – мяч? Эй, урод, ты мяч-то перед собой руками будешь катать? Смотри, не промахнись! Ну и сопернички!

Диего и вправду выглядел немного странно: коренастая фигура, крайне малый рост, перевязанная рука и косолапая походка. Рыжий вдруг резко бросил мяч ему в голову, так, что Диего, не успев среагировать, споткнулся и неуклюже плюхнулся задом на выжженную траву.

– Я думаю этот матч с дебилами можно не продолжать, – небрежно растягивая слова, заключил Энрике под всеобщий смех. Он даже не представлял, насколько он был прав, этот рыжий задира. Матч нужно было остановить немедленно, именно в этот момент, чтобы спасти честь ... «Санта Рубы».





ГЛАВА 25




45°27’57”N

9°11’21”E

Милан , Италия.

Май 1991 года.



Небрежно растягивая слова, подошедший к столу официант спросил: «Не угодно ли сеньорам еще по бокалу вина?». Тихолапов, застенчиво глядя на профессора, ответил: «Наверное, чуть позже...».

– Конечно, свою религию индейцы никому не навязывали. – продолжал Родион Карлович, не замечая ничего вокруг себя. – Видишь ли, Сергей, по одной из теорий, натуральный каучук, который майя добывали из тростника, использовался ими в качестве эээ... как бы это сказать, – смазки.

– Смазки?

– Да! Майя, как ты знаешь, строили огромные пирамиды, дворцы, другие культовые сооружения, просто жилища для племени, фортификационные стены, да все, что угодно! И все это – из огромных глыб известняка. Совсем как наши одесситы – практически всю Одессу построили из известняковых каменоломен, где во время Великой Отечественной войны скрывались партизаны. С той лишь разницей, что у майя такой техники – для доставки камней от рудника до места строительства – не было. Вот они и придумали использовать деревянные рельсы, ошкуренные бревна, по которым из каменоломен в центр поселения и переправляли все эти каменные блоки. Бревна смазывали составом и каучука в смеси с животным или растительным жиром, что позволяло значительно ускорить доставку материалов и, естественно, само возведение пирамид.

– А как же они кололи камни, делая такие огромные блоки?

– Исходя из настенных рисунков, метод был весьма прост, как все гениальное. До сих пор, Сергей, не совсем понятно, как же майя возводили эти свои пирамиды. Ученые пока не установили, каким образом им удавалось так точно все измерять, проводить параллельные прямые, очерчивать треугольник, квадрат и круг для своей уникальной архитектуры. Но самое интересное заключается в том, что майя не использовали животных, как тягловую силу! Они не знали колеса! Весь строительный материал доставляли вручную. Материал – обычный известняк, как я уже говорил, им изобилует полуостров Юкатан. Выработку блоков майя начинали с выравнивания поверхности намеченного монолита, на месте его выхода наружу. Затем внешнюю плоскость цельной глыбы делили на равные доли с помощью правильных желобов. В последних высверливали ряды глубоких отверстий, вгоняли в них сухие деревянные клинья и...

–...заливали их горячей водой! – воскликнул, догадавшись, Тихолапов.

– Точно. В тебе проснулся ученик восьмого класса средней школы. Клинья разбухали и раскалывали скалу на части. Поскольку майя были практически не знакомы с металлами, кроме мягкого золота, блоки они оформляли и шлифовали с помощью молотков из кремня или диоритовыми резцами.

– Ничего себе!

– Однако, Сергей, мы отвлеклись. Отвлеклись от мячей. Взрыв, который высушил водоем и разметал вязанки тростника по ближайшим деревьям, поверг индейцев в неописуемый, панический ужас. По уцелевшим от времени и огня инквизиции описаниям, переведенным Джоном Кублером, жрецы или вожди племени, которые присутствовали при взрыве и остались живы, начали представлять это явление, как божественное послание. Дело в том, что на месте взрыва они обнаружили шесть черных, одинакового размера, каучуковых шаров, или, вот, – мячей. Все эти мячи были, как я сказал, приблизительно одинакового размера, что-то вроде, «с хорошее бычье сердце». Свойства же их были в корне отличные от обычной, сырой, каучуковой массы, извлекаемой из сока тростника. Эти шары, при весе около двух-трех килограмм, обладали уникальными – для той поры – свойствами. Они не расплывались от жары и не трескались при холоде. Кроме того, как отмечено в летописях, они «прыгали и скакали».

– И что же в этом особенного, Родион Карлович? Резина, она и в Африке, точнее и в Мезоамерике резина...

– Это, по сегодняшним меркам, действительно, так, – остановил его профессор, – но ведь тогда, сотни лет назад, на этой плантации фактически произошел первый, естественный (если так можно назвать взрыв шаровой молнии десяти метров в диаметре) процесс вулканизации каучука, сейчас хоро известный. Как этот процесс прошел тогда, можно только догадываться, но факт остается фактом. Майя же, а точнее их, так сказать, элита, решила этот феномен использовать в политической и религиозной деятельности. Первым и единственным, так, по крайней мере, думают ученые, применением этих шаров у древних майя стала игра в мяч – предтеча современного футбола. Но проводилась она исключительно в религиозных и политических целях. Жрецы Чичен-Ицы (шестеро оставшихся на месте взрыва), оставив один экземпляр себе, отправились в соседние племена на самом полуострове, а также, дальше, в континентальную часть Южной Америки. По пути жрецы передавали, я думаю, в драматическом ключе, историю возникновения мячей и вручали их вождям и жрецам других племен. Таким образом, вскоре образовалась целая футбольная лига, которая периодически проводила даже межплеменные турниры. Если отбросить все домыслы, интересно то, что с получением в собственность этих шести предметов, непонятно почему, вдруг начинается стремительный подъем культуры, науки и религии у древних инков. Создается такое впечатление, что мячи несли в себе какой-то уникальный энергетический или информационный заряд.

– Шок? Как шокотерапия перестройки?..

– Да, для нас, советских людей, это, конечно, звучит смешно. Смешно и странно, но многие мировые историки действительно придерживаются теории, что взлет империи Майя произошел за счет информации, полученной из космоса от иноземных цивилизаций.

– Как интере-еесно и загадочно! Но это, Вы уж простите меня, Родион Карлович, – похоже на бред Бермудского треугольника или Ваши домыслы.

– Это не мои домыслы, а определенное течение в современной западной науке об истории Месоамерики. Я же как раз придерживаюсь позиции, что все это весьма надуманная теория, чтобы привлечь государственное финансирование. Это смешно еще и потому, майя, не смотря на все свои удивительные познания в астрономии, считали, что земля плоская и имеет прямоугольную форму, примерно как их полуостров.



В этот момент ресторан заполнила странная, щемящая сердце музыка, и хриплый голос затянул песню. В ресторан вошел пожилой человек с шарманкой наперевес. Он грациозно отставил в сторону трость. Эта трость, темные очки и слегка запрокинутая голова выдавали слепоту посетителя. Официанты у стойки недовольно переглянулись, но выставлять человека не спешили. Тейхриб откинулся на стуле и подумал: «Еще один Джузеппе-Сизый-Нос».



Amore, amore, amore, amore, amore, no, no, no amore no

Amore, amore, amore, amore, amore, no, no, no amore no

Amore, amore, amore, amore, amore, non si puo'.

Volevo fare una poesia

che non parlasse che di te

con un pennello sopra i muri scritto avrei

che cosa sei per me.





ГЛАВА 26




70°4’36”N

170°55’10”E

Чаунский район, Чукотка, Российская Федерация.

2 апреля 2001 года .



Через два дня, после долгого выбора места для ретрансляторов и находки останков человека, отдав последние распоряжения, Андрей Андреевич Романов вылетел вертолетом из Вумалки до Певека. Там, уже «под парами», его ждал ИЛ-18 в Анадырь. А уж оттуда – прямой рейс до Москвы. Пилот Романова, Михаил Строганов, в профессионализме и надежности которого бизнесмен не сомневался, ожидал его у трапа и коротко передал метеосводку по пути следования. Возможны несколько фронтов шторма и турбулентности в начале полета, но в целом все ожидается в пределах нормы. Романов удобно устроился в кресле, Надежда приготовила свежий кофе. Самолет прорвал облака.



Свежие газеты, последние новости, будто не было этой поездки, странной и бездарной траты времени. Семья заждалась в Арденах: небольшой, но славный курорт, всего с шестью спусками, даже без «Black Diamond». Зато безо всех этих посторонних глаз. А тут – какие-то вышки, идиотские Николаи с Ренатами, какие-то трупы... При воспоминании о находке, Романов попросил Надежду, свою неизменную бортпроводницу, принести пакет с рукописными записями из его сумки. Начал он читать без особого энтузиазма, но вскоре, со все возрастающим интересом, уже совершенно забывшись, перебирал странный дневник.



Записи делились на две половины и принадлежали двум разным людям. Одна половина – более-менее грамотно, но стилистически бедно, и, в то же время, вполне реалистично описывала жизнь человека на островной станции. Вторая же часть была похожа на научные заметки, вперемежку с копиями газетных и журнальных вырезок и документов из каких-то архивов. Судя по штампам и печатям, из архивов отнюдь не открытого пользования. Андрей провел рукой по небритой щеке, прикрыл на секунду глаза, будто силясь что-то припомнить. Затем открыл прочитанные вчера в машине несколько первых страниц и углубился в разбор корявых, местами расплывшихся слов рукописи.



3 марта 1995 года.

Если вы не пускали мыльные пузыри при 50-ти градусах ниже нуля – вам этого не понять.

Возможно, сегодня пятница, 3 марта. С момента моей высадки на эту «обетованную землю» прошло, думаю, дней шесть. Сколько я был в отключке, не знаю, поэтому для первой засечки на стене вывожу – 3 марта. «Сволочи думали, что я сдохну в этой дыре. Но, как в свое время говорил товарищ Зорин в Международной Панораме: «Не выйдет, господа капиталисты!».



Хотя иногда мне кажется, что все это происходит со мной во сне. Страшном сне. Не думаю, что эти записи кто-то когда-то найдет, но твердо знаю, что они не дадут мне сойти с ума окончательно. Плюс – идиотизм умирающего профессионала. Это как на войне, «с «лейкой» и блокнотом...» Журналист, бляха муха. Да, забыл представиться, зовут меня Олег Анатольевич Первушин. Любите и жалуйте.



12 марта

« В Арктике и Антарктике существует более 190 законсервированных полярных станций. Запасы топлива и продуктов на них позволили бы существоватьтам одному-двум человекам долгое время – пять-шесть лет».

Это листок из американского журнала, который потом чуть не пошел на самокрутки (до того как я выточил себе трубку из березовой коры), я нашел на столе. На столе как раз одной из таких станций. Ранее этот листок лежал в заднем кармане моих джинсов. Где теперь эти джинсы?

Показания моего обычного компаса (намагниченная иголка в поплавке и банке с маслом) абсолютно верны. На мой Юг улетели птицы. Недавно я видел одну стаю северо-западнее моего острова. Видимо, где-то там и есть земля. А я слышал, что компасы в Арктике откровенно врут.



Склеил клейстером из обоев какое-то подобие штанов, и они уже – в лохмотья. Клею заплаты.



Я попал на этот Остров совершенно голый. Ребята играют меня в карты – так это можно называть. Выиграет тот, кто вычислит, насколько долго я продержусь. Одни меня «заказали» всего на месяц, другие - аж на шесть лет. Почему меня и почему так далеко, хрен его, маму, знает. Видно, так распорядилась судьба. Сколько можно бомжеевать? Хоть какая-то, блядь, польза от меня. Парни приговорили меня к шестилетнему заключению на уже пять лет никем не заселенном куске суши в Арктике, на брошенной, вернее, законсервированной полярной станции. И если бы я не служил на крайнем севере (почти на Аляске), и не провел бы несколько лет в тундре со своим отцом, я бы здесь уже сдох. Председатель – Алексей Потапов (про себя я назвал его Колобок), усердствуя на знаках препинания, говорил мне, а его ассистент (его я обозначил в памяти как Жлоб или Малиновый Пиджак) втолковывал это кулаками в мою голову, и так уже изрядно побитую после падения из окна (это я сбежать хотел): «Ты у меня полюбишь север – не разлюбишь никогда… Я, тебе это, устрою, наркуша хренов!».

Ну, вот и устроил.



Очухался я (после какой-то дури, – на правом бицепсе лиловый синяк от затяжки, дорога в пять шагов по вене, в памяти «борт» вертолета, металлические клепки, ожег спирта во рту) на этой законсервированной станции.



На заплеванном, металлическом столе записка: «Мы, в, нарды, тебя, разыграли. Ну, ты в курсе, я тебе рассказывал. Теперь, ты – Поляроид. Захочешь, жить – все, найдешь. Побежишь – сдохнешь! Это Арктика. Твой срок, минимум - полгода – максимум – шесть лет. Проверять будем каждые три месяца с вертолета. Если жив – над радиорубкой, на антенне вывешивай ведро. Ведра нет – значит, сдох, мы спускаемся, проверяем твою тушку. Но если ты живой, а ведро не вывесил – тебя ждет полынья. Через шесть лет мы тебя заберем, Олежка, встречай с балыком».



Веселые ребята! Итак, очнулся я здесь, на полу, совершенным Адамом. В углу потрескивала остатком тепла «буржуйка». Ее держат на станциях на случай отказа отопительной системы. Но в ней ничего – только пустой пепел. Колобок и Жлоб, видимо, планировали, что я буду сидеть в избе или, как это, – в рубке, и никуда не буду выходить все время. И тихонько спрыгну с ума. В доме все есть, даже запас тополевых дров – ими чистят дымоходы… и ни кусочка, ни клочка ткани – это чтобы я не сделал одежду. Еще одно из дебильных условий игроков – типа, как Адам, начинай все с нуля – иди к своему дереву, с Евой у подножья. Живэ илэ помрэ. Есть уголь – целый террикон. Живэ!



23 апреля.

Необходимо посмотреть стены – внутри должна быть клеенка. Нужно так же переделать дом – семь комнат мне отапливать совершенно ни к чему. Когда-то я жил в цирковом вагончике, и сейчас мне вполне хватит двадцати квадратных метров. Нужно сделать из птичьих перьев, гусиного пуха и кожи хоть какое-то подобие одежды и обуви. Нужно жить.



Не выходил из дому неделю, клеил костюм каа-ссманавта из обоев и гагачьего пуха в прокладке. Сжег все в каморке, что можно было сжечь...



Остров как остров. Кругом белый пух, будто уже зима. Перестраивая домик, чтобы жить в кухне и меньше топить я нашел между стенами в опилках хорошую ветку для лука. Это будет моим первым оружием. Лучший лук – из высушенной черемухи или составной из березы. Я сделал простой, из того, что было под рукой, и занялся уничтожением птичьего поголовья острова. Нашел хороший портфель-саквояж неподалеку от радиорубки. Классный, старый, свиной кожи, немного поеденный временем, но хороший. Внутри какие-то документы, видимо оставшиеся от станции. Поизучаю позже. Саквояж явно пригодится для походов, пришью ремни – будет заплечным рюкзаком.



Это адова зимняя работа, переделывать жилище к зиме. На дворе уже не пух, а снег. Задувает метель. Какие-то намеки на полярные сияния. Стрелка компаса поворачивает на них. Это не тот юг, куда улетели птицы. Это – противоположный ей север. Значит, люди не брехали.



В радиорубке нашел какой-то смешной маленький черный мячик. Детский мяч, из магазина игрушек? Не знаю. Дети что ли у них тута на станции зимовали? Слышал, что папаши брали детей на каникулы, приучали к северу. Как меня, мой батя. А что толку? Все равно ничему путному не научил.



Первые признаки шизофрении? Черт, даже поговорить не с кем. Зачем песца грохнул? Хоть было бы в глаза кому взглянуть…



Писать, писать и писать. А еще лучше – почитать бы что-нибудь. Странно, но на всей станции только одна книга – «Основы и правила игры в футбол». И та на английском. Моего хватит только на перевод двух десятков слов. Да еще дневники и документы какого-то профессора. Прочитал первые пару страниц. Ничо не понятно для моих тупых мозгов, многое, судя по всему сожжено, но кое-что почитать из него можно. О мячике, кстати.



Жуткий насморк – ведь все еще хожу почти голый. Собрал железо со свалки, всякие доски, палки, лес с берега, надо сделать лопату – откапываться зимой. Собрал сигнальный костер – видел след самолета в небе. Очень высоко.



Ха! Начал просматривать писанину из саквояжа повнимательней. За-нима-аа-ательная, оказывается, скажу вам, хрестоматия! Мне бы такие расклады в моей деревне, да агента-издателя получше, давно бы в люди вышел, как моя Катька мне говорила...



Пишу все на тех же обоях. В одной из комнат – там, наверное, жила женщина (врач? подстилка?) – этих обоев в маленькие розочки хватит лет на пять, если писать по странице в день. Вот только хватило бы этих пяти замученных, химических карандашей, которые нашел в комнате радиосвязи!



Рядом с печкой посадил табак. Не думаю, что вырастет, но главное – посадить надежду. Это ведь как играть в «спортлото». Просто даришь себе надежду – а это не так мало. Хватит курить ягель! Вообще-то – хватит курить! Вредно – мне еще шесть лет, как минимум жить! Семена нашел в махорке, махорку в пакетике на полке. Пакетик из книги «Диктанты русского языка». Кто-то учился, как я в армии. «Люблю грозу в начале мая…» Долго смеялся.



7 мая (кажется).

Решил, что последний раз пишу дату, все равно запутался. Мои насечки на стене – вот, правда. А они растут и растут. Делаю их понедельно – семь дней – выходной, семь дней – выходной. Вечный выходной.



Этот мячик, что нашел в радиорубке – интересная вещица. Вчера забрал его к себе «на хату». Наверное, у меня были ночные глюки – обкурился ягеля, не мог заснуть, считал овец, слушал ветер. И в какой-то момент мне показалось, что мяч, на который я долго смотрел, стал светиться каким-то слабым зеленоватым сиянием в темноте. Это явно мне не показалось, так как я отчетливо видел старый будильник на той же полке, время: 3 часа 27 минут.



Вокруг же было темно, словно в жопе, как Чапаев Петьке говорил. Тут я, по-видимому, и заснул. Утром вспомнил, когда пошел на двор поссать. Будильник остановился на 3-28. Смешно и странно.



Занимательно, но факт – мячик связан с документами в саквояже. Что-то тут подозрительно «веселое» происходило на станции до моего появления.



Мяч меня согревает по ночам. Или так кажется. Один раз проснулся, – печка сдохла, холод чертов. Давно бы замерз, ан, - нет! Мяч со мной. Держу его под боком, сплю как сурок. Странные, странные сны.



Между грудями прорезь, имитирующая главную. В зеркалах отражается ее томящееся тело. Груди – огромные спелые арбузы, со снятой кожурой. Треугольник между сосками и нижней, главной прорезью. Талия свободно умещается в этом треугольнике, а бедра при этом в три раза больше ее по диаметру. Ее кредо ей в тягость. Она неумело показывает только огромную жопу, закрыв ноги простыней. В зеркалах жопа, жопа, жопа. Волосы – лен. Волосы на головке, которая меньше грудей, и уж, конечно, меньше ягодиц. Руки по грудям. Безвольные, только заламывать в бессильной надежде, что кто-то силой переступит ее кредо. Пухлые голяшки и над ними, затронешь, колышутся сами по себе – ляжки. Где зверь, хватать эти ляжки!? Владеть пятью шарами? Прямой спиной? Жалеть о коротких руках, не способных враз обнять эту жопу? Она не с такой нежной кожей, но без обруча, поэтому все предпочитают ее.

Волосы Ниагарой облегают ее тело. Она уходит.

Мокрые волосы облегают талию. Она уходит.

Она подымает руки, пытаясь соорудить прическу, и видны груди. Я помню их, кажется, что они на ладони. «Н-наа!» Кто-то разводит ладони и подымает вверх, когда она подымает руки. Даже когда она делает это одной рукой, это тоже происходит, но несколько смещенно. И в это время тот, кто получил разрешение на ее кредо, упирается сзади. Будто ей приходится так изгибаться каждый день. А он горячими ладонями раздвигает ягодицы. «Нет! Нет! Нет! Ты же знаешь мое кредо!!!»

Тогда между ладонями умещается талия. Волосы на затылке показывают, как она... насаживается и... ссаживается. Она уходит...

Волосы играют со мной, не показывая румяную попочку.

Потом вижу огромную иголку со жгутом, которая всаживается в мой трепещущийся член, обматывается вокруг него петлей, опять всаживается, обматывается, всаживается. Снова, снова. Кровь бьет фонтаном!



Не сны, а просто какой-то садо-мазо-эротический-навигационный альманах получается.



Проснулся – не поверите: жара в кабинке. Я голый, как всегда (одеть-то нечего), мяч, или то, во что он превратился сейчас, облекал мои скромные, сухие бедра, мой член, черной темной, тепло-горячей массой и слабо вибрировал. Когда я в ужасе схватил «это» руками, сорвал с себя и отбросил в сторону, на мой живот вылилось так много спермы, будто я пять палок бросил за ночь. А ведь мог бы! То есть так оно, скорее всего, и было. Смотрю на мяч, а он, скотина, в углу уже лежит кругляшом, и «улыбается», весь мокрый.



Да! По описаниям этого немецкого профессора, что был тут на станции до меня, мяч имеет свое имя – совершенно дурацкое, три дня пытался запомнить – Кулуангва.



Дом остывает и скрипит. Сухое дерево трещит не очень, а в осиновом бору, если его прихватил мороз – просто канонада! Все бревна поскребаны медведем. Скребется возле моей головы в сорока сантиметрах через стенку – неужели чует. Али енто кака-то духовна обчность? Мачта воет. Дом сжимается: «Оххх!» в ромб, хоть и укреплен тросами. Как бы перетаптывается. Потом наползут туманы. Уйдет медведь.



Опять трещит дерево. Сделать бы автоматическую печку и впасть в спячку. Вчера во впадине около Рощи (так я называю самую высокую часть острова), появился таймень. Наверное, чайка схватила и уронила. Подкарауливаю и постараюсь запасти на зиму.



Все-таки птиц я много извел. Вот за это они мне и мстят, не попадаются орнитологам с моими записками на кольцах. А, может, и орнитологов-то в Рашке не осталось? Все свалили «на юга» от бандюганской сволочи в малиновых пиджаках.



А окольцевал за это лето я более пятидесяти штук.



Появились странные зеленые сияния. Всплывающие облака и увеличивающиеся кольца, как круги по воде, лучи, звезды и пятна. Как я раньше не замечал красоты звездного неба! Вот – Южный Крест, а вот – Кассиопея! Очень часто, когда я лежу на спине и наслаждаюсь этим звездным небом, я кладу под голову мяч. Он становится мягким и теплым, как подушка. Иногда мне кажется, что он даже начинает укачивать меня, усыплять. А небо в эти мгновения становится до страшного изумрудно-зеленым. Поначалу мне кажется, что теряю зрение, но сияние исчезает, как только я отнимаю голову от мяча-подушки.



Потеплело и запахло смрадом разложения. Множество гагар гибнет от прибоя. Далеко на востоке открытое море – видно по цвету неба. Ветер. Влажно. Пуховик моментально намокает. Нужно было делать его в два слоя. Вяжу сети. В этом году рыбу почти не ловил.



Играю с мячом около воды. Никогда в школе не интересовался футболом, друзья надо мной смеялись. А вот сейчас, вроде, и получается неплохо. Посмотрели бы на меня сейчас мои одноклассники! Два раза мяч улетал в воду. Добирался до него на байдарке. Казалось, что мяч играет со мной. Только до него доплываю – он уходит еще дальше в море. Я за ним – он от меня. Словно зовет уйти с острова. Никуда я не пойду – и здесь хорошо!



Ухожу на байдарке с моим мячом подальше в открытую воду. Он часто будто зовет меня покататься. «Поедем, красо-о-о-отка, ката-а-а-ся». Страшно. Скалистые, ледяные берега моего Острова, некоторые скалы, особенно около Рощи, как небоскребы преображаются чайками. Они носятся на фоне этих берегов и глаз, сохраняя линию полета, как бы режет эти и так изрезанные громады.



Три дня отлеживаюсь. Чайки в глазах, почему-то черные. Черные, на зеленом небе.



Опять весна. Вчера дул такой ветер, что отогнал льды до самого горизонта. Воспользовался и доставил снаряжение на застрявший айсберг за двадцать километров от базы. В пути видел касаток. В другой ситуации это могла быть великолепная морская прогулка. Чтобы высушить одежду, периодически выворачиваю ее навыворот, сушу на теле, а снег отряхиваю щеткой. А чтобы не порвать обувь при таких вывертах на нее сверху надеваю сандалии на ремешках, и уже на них лыжи. Полчаса работаю – полчаса сплю. Постоянно снимаю и одеваю снаряжение. Мечу ледоруб в ближайшие льдины-мишени, чтобы не потерять зоркости.



В байдарке соль, спички (самодельные), компас, дымовушки – отпугивать медведей, курево, которого осталось два килограмма, тушенка, сало. Нансен, увидев это все, сразу бы застрелился. Мне даже не чем. Поеду на берег в гости. Может, ехать то – пшик! Чукчи за 300-400 километров ездят размяться. Чем я не чукча!



Мой маленький, черный друг вот уже несколько дней живет своей жизнью, то есть лежит черным камнем на полке. Оживает и светится, только когда я выхожу из моей норы. Особенно он счастлив в моменты моих водных прогулок. Подозреваю, что он прямо спит и видит, как я на своей байдарке, сколоченной и склеенной из досок крыши бани, покину, наконец, этот остров.

Так вот я и пригреб на льдину, - меня прямо тащило, будто в моторной лодке. Сам думаю, что если, и, правда, остаться и плыть, куда глаза глядят на этой льдине. Потом подумал – чо я дурак? И тут, братцы, случилась со мной престранная вещь. Когда собрался я с этого айсберга на базу уходить, не могу байдарку свою со льда сдвинуть! Ну, хоть тресни. Вмерзла в лед, как корабли Беринга. Туда ее, сюда ее. Ни в какую. Скоро темнеть будет, хоть и белые ночи, но лучше загодя выбираться. Едва-едва вырвал байду из льдины, бросил мяч на дно, плыву. И вот в середине моего турне начал я тонуть. Видимо, когда посудину выдергивал изо льда, сместил доски. Двадцать-тридцать метров плыву, полчаса выгребаю воду. Руки превратились в куски холодного мяса очень скоро. Я даже не мог держать весло. Еще метров двадцать и байда пошла ко дну.



Мяч засунул под скафандр, а сам – в воду. До моего острова рукой подать, но не доплыть мне. Вода ледяная, через десять метров стал коченеть. И вдруг мяч мой из тяжелого камня превратился в поплавок. Выпорхнул у меня из-под куртки прямо в руки и потянул меня к берегу. Выкарабкался я на льдину, как мешок с говном, и потерял сознание. Сколько лежал не знаю, очнулся. Озираюсь. Вокруг бурлит равнодушное, безжалостное море. Я почувствовал, как душа смиряется с неизбежным. Балансируя на грани сознания и обморока, я смотрел на бесконечные волны. Хорошо слышал свое дыхание. Оно становилось все слабее. Тело уже не могло бороться с чувством тяжести, которое возникло от того, что кровь отливает от рук и ног. Скоро придут первые ощущения смерти. Так они пришли к моему деду, который замерз пьяным в санях, везя дрова на охотничью заимку, пока там куражилось с девками районное начальство. Они не придут болезненно, напротив, это будет почти приятно.

Но что-то не давало мне уйти – уйти просто и легко, как я давно себе это представлял. Что-то заставляло меня изо всех сил бороться с сонливостью. Следуя заложенному природой инстинкту, тело пыталось поддержать работу жизненно важных органов и в то же время сохранить сознание. И все же, несмотря на это скоро наступит, как его, дьявол, гипотермия. Начинается она с легкого онемения рук и ног – кровь отступит из них, уйдя обогревать внутренние, более жизненно важные органы. Потом придут галлюцинации, сладкие, «теплые сны». Это потому, что пульс замедляется, дыхание замедляется и это повлечет кислородное голодание мозга. Потом тело совершит последнюю попытку сохранить тепло, отказавшись от всех процессов, кроме дыхания и работы сердца. Тут я должен был потерять сознание окончательно. Последний этап – прекращение деятельности сердца и остановка дыхания.

Самая прекрасная смерь, которую только себе может пожелать человек. И лучший способ самоубийства! В моем распоряжении осталось, может, минут двадцать, при лучшем раскладе – полчаса. Если бы я не промок до нитки, можно было бы продержаться и дольше. Я лежал на спине, на белой, холодной плоскости льда и ждал, когда же, наконец, станет тепло, как обещали все эти хуевы ученые из умных книжек. Наконец я его почувствовал. Тепло стало исходить откуда-то сбоку, одной единственной, теплой точкой, потом стало мягко распространяться по всему телу. Повернулся из последних сил и увидел, что мой маленький, черный спаситель, мой спасательный круг не лежит уже в отдалении за сугробом, а каким-то образом подобрался ко мне под бок. И стал вдруг горячим, как хорошая батарея. Или у меня глюки, подумал я. Когда рука отогрелась, тепло пошло к горлу, к голове. Я закашлялся, приподнялся и перекатил мяч на грудь, и вот тут, кажется, снова потерял сознание.



Очнулся – в тепле. Кубрик клубится жаром, даже пол подо мной, и тот – теплый. Мяч в углу – ускакал, маленький черт! Кто меня дотащил? Стал орать. Наверное, прилетели мои карточные игроки и вытащили меня? Но нет же, – ведро вчера на антенне было, крепеж сам еще раз проверял. Ору – никто не отзывается. Черт знает, может сам в бреду дополз, дверь открыл, печку растопил (благо дрова наготове лежали внутри), потом упал. Главное, – не помню ничего!



Ну, хорошо, вскарабкался к столу, опорожнил чайник воды, прямо в голову из дула. Вскрыл банку тушенки – живу! Сбросил с себя бумажный комбез, осторожно потрогал мяч – теплый. И снова свалился от полного бессилия. Ночью, когда лежал в кромешной темноте, прижимая мяч к груди, отчетливо слышал: «Ты должен жить, ты должен жить, ты должен жить ради меня!» Слышал так, что даже соскочил и зажег коптильню. Никого вокруг, только мяч подрагивает в руке. Спаситель мой».



Романов перелистнул страницы с невысокого литературного «па» Олега Первушина, изложенного кривыми каракулями химического карандаша, и уткнулся в уверенный почерк другого человека. В те манускрипты, что бомж нашел в старом саквояже в радиорубке, которые принадлежали какому-то профессору, «немцу», как его обозвал Первушин.



«Кто бы мог подумать, что папка с документами из какой-то бухгалтерии, из архива захолустной районной партийной организации Замоскворецкого района Москвы может открыть такие секреты. Похоже, Ильичев вел дело серьезно и основательно. Любопытно, что он вел это дело лично. Начиная с обстоятельств странной гибели ассистента ученого Филиппова в 1908 году. И потом отслеживал его от начала Второй Мировой и до конца Великой Отечественной войны. Судя по всему, «Дело» было случайно (или как раз умышленно?) «затеряно» в партийных, а не следственных архивах Лубянки. Перенесено из розыска ЧК в Партию. Почему? Для того, чтобы не быть уничтоженным после 1953 года. Именно поэтому папочка ГРУ пережила многие «чистки» ЧК и КГБ. Более того, все документы адресовались лично генералу Ильичеву, который и перевел все материалы дела в 1944 году в СМЕРШ Абакумову (зачем военной разведке зарубежная агентура?). А ведь Абакумов имел влияние на решения Сталина или, допустим, Сталин прислушивался к Абакумову. Может поэтому?



Генерал Абакумов вел свою непонятную игру до конца? Поэтому и сумел в 1954 году, перед своим расстрелом, сохранить эту папочку в надежном месте? А может, у него не было выхода, и он забросил все это на первую попавшуюся полку? Ее не подчистили, поскольку все это очень походило на полный бред. Или, из года в год, какая-то очкастая архивистка папку эту перекладывала, с полки на полку, протирая пыль. Удивительнейшее открытие, учитывая приключения в Италии с моим черным другом Кулуангвой. Будто кто-то ведет меня от места к месту и указывает единственно верный путь».



- - -

Начальнику Разведывательного управления Генерального штаба РККА

генералу Ильичеву И.И.



Нач. Второго Управления, С/Л №174 подполковник Литвинов К.М.

Англо-американская резидентура

2 ноября 1944 года

Товарищ генерал,

Информация к разработке операции «Триггер».

ИЗ АРХИВА РАЗВЕДКИ 7-ГО ОТДЕЛЕНИЯ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА АРМИИ

Генералу Целебровскому В.А.

7 марта 1902 года

Ваше Превосходительство,

Нашему резиденту «Кент», научному сотруднику кафедры физики при Университете Принстона, удалось посетить закрытые опыты г-на Теслы в его лаборатории. Агент стал свидетелем того, что Тесле удавалось в лабораторных условиях воспроизводить сложные энергетические структуры, названные им «огненными шарами». Г-н Тесла произвел «шарообразную молнию» величиной с футбольный мяч. Он вынул из коробки черный шар, размером в 5 дюймов в диаметре, и держал его в руке, когда шар вдруг превратился в яркую субстанцию, повис в воздухе и создал ярко-зеленую ауру. Затем г-н Тесла положил шар в коробку, вновь покрыл ее крышкой. Это были совершенно стабильные структуры, сохранявшиеся минутами. Конечно, Тесла знает о явлении гораздо больше, чем современная наука, ему известна тайна синтеза холодной плазмы в свободном пространстве. Г-н Тесла проник в область, куда никто не проникал до него — в инженерию времени. Его электромагнитные волны отличаются от волн Герца, то есть, – длина транслируемой им волны равна магнитуде расстояния, на которое она транслируется; иначе говоря, расстоянию между посылающим объектом («триггером» в данном случае) и принимающим объектом. Кроме того, вся система пребывала в резонансе с естественными электромагнитными волнами коридора, через который они проходили. Это значит, что «триггер», начинающий трансляцию, попросту отсекает эфир в пространстве между посылающим предметом и целью, и там создается характерное поле стоячих волн. Таким образом, вначале образовался волноноситель, не могущий сам по себе переносить энергию. Затем г-н Тесла включил низкочастотное поле и пропустил волны, представлявшие более низкие гармоники основного поля-носителя, причем в соотношении 1:4. Так ему удается передавать энергию на желаемое расстояние и осуществлять сильные непрерывные электромагнитные разряды в определенных зонах, создавая стену из светящейся ионоплазмы ослепительно зеленого цвета. Через такую энергетическую стену ничто не может пробиться, не распавшись при этом на молекулы или атомы. Это достижение, с нашей точки зрения, может стать серьезным отправным моментом к созданию сверхоружия, которым не владеет еще ни одно государство на Земле.

Подполковник Литвинов К.М.



РЕЗОЛЮЦИЯ

(правый верхний угол, текст – синие чернила)

Все материалы по операции «Триггер»

по приказу Наркома НКВД

передать в отдел контрразведки «СМЕРШ» НКВД СССР.

Генерал Ильичев И.И.

- - -

Начальнику Главного управления

контрразведки НКВД «СМЕРШ»

генералу Абакумову В.С.

5 ноября 1944 года

Товарищ генерал,

Группа лейтенанта Николаева в составе десяти разведчиков, альпинистов высокой категории, добралась, с помощью наших китайских товарищей, в район возможного нахождения объекта, на высоту 6666 (гора Кайлас). Группа выходит на связь каждые три дня. Капитан Селезнев П.П.



- - -



ПО МАТЕРИАЛАМ АРХИВНЫХ ДОКУМЕНТОВ



Начальнику 7-го отделения Генерального Штаба генералу Целебровскому В.А.

Ваше Превосходительство,

Докладываю о последних событиях по делу Никола Теслы.



Тесла приобрел участок земли, в 30 верстах севернее Нью-Йорка на острове Лонг-Айленд. Участок площадью в одну десятину находится на значительном удалении от поселений. Здесь Тесла планировал построить лабораторию. По его заказу архитектором В. Гроу был разработан проект радиостанции — 150 футовой деревянной каркасной башни с медным шаром наверху. Проект оплачивает г-н Джон Морган и несколько мелких финансистов. По нашим сведениям г-н Вильям Гроу связан с германской разведкой и часто проводит время в обществе немецкого вице-консула.



Г-н Тесла посвятил в г-на Гроу во многие детали будущих экспериментов. Нам удалось внедрить своих агентов в строительную компанию, возводившую башню. Ими было установлено, что внутри медного шара наверху башни во время проведения эксперимента должен находиться интересующий нас предмет «триггер». Так же стало известно, что Германия заинтересована в скорейшем проведении эксперимента, с последующей экспроприацией предмета. А также последующим физическим уничтожением г-на Теслы и г-на Моргана. По Вашему предписанию, нашими агентами был подготовлен саботаж при возведении конструкции, с целью прекратить продолжение строительства. Это не вызвало никаких подозрений и расследований. Сооружение подобной конструкции из дерева порождает множество сложностей: из-за массивности шара, центр тяжести здания сместился, лишая конструкцию устойчивости. Через два дня после расторжения контракта, архитектор г-н Гроу был нами нейтрализован (острый сердечный приступ).

Г-ну Тесле с трудом удалось найти строительную компанию, вновь взявшуюся за реализацию проекта. Компания опасности не представляет. Строительство башни завершается в мае 1902 года. Сам г-н Тесла поселился в небольшом коттедже неподалеку. Наш агент, под видом садовника, наблюдает за объектом ежедневно.

Первый Заместитель Посланника России в Североамериканских Соединенных Штатах – Иосиф К. Граббе.



«Выражаю благодарность за удачно проведенную операцию по делу г-на Теслы. Все участники операции будут представлены к наградам и денежному вознаграждению. Наблюдение не снимать, продолжать с прежним усердием. Обо всем информировать меня лично».

7-е отделение 1-го отдела Управления 2-го генерал-квартирмейстера Генерального штаба, Генерал Целебровский В.А.

– Андрей Андреевич, заходим на посадку, пристегнитесь, пожалуйста. Погода во Внуково – 8 градусов, облачно. Машина Вас ожидает. – Надежда широко улыбнулась и убрала со столика пустую чашку кофе и широкий бокал с остатками коньяка.

– Хорошо, спасибо. – Романов легко тряхнул головой, словно избавляясь от дремы. Сложил рукопись в пластиковый пакет и, откинувшись в кресло, задумчиво взглянул на проплывающую под крылом землю. Березовые рощи уже начали подергиваться легким пухом зелени, над дачными поселками поднимались белесые дымки – неутомимые московские садоводы готовили участки для нового сезона. – Кулуангва, Кулуангва… – в задумчивости пробормотал Андрей. Надежда, уже пристегнутая в своем кресле, вопросительно подняла на него глаза: «Что-то нужно?». Он улыбнулся, отрицательно мотнув головой, и опять уткнулся в овал иллюминатора. – Кулуангва, Кулуангва…





ГЛАВА 27




20°40’50”N

88°34’32”W

Чичен-Ица, Полуостров Юкатан, Мексика.

21 декабря 1520 года.



– Кулуангва! Кулуангва! – Толана трясла мужчину за плечо, вот уже полчаса тщетно пытаясь разбудить крепко спящего мужа. – Время пришло, вставай же!

– Да-да, надо вставать… – Он тяжело пошевелился, – сегодня игра.



Жар, тяжелым куполом, уже навис над городом. Густым желтоватым киселем обволакивал храмы, пирамиды, обсерваторию, глинобитные хижины, сараи из тонких жердей с полуживым домашним скотом, и огромный, раскаленный каменный стадион. Здесь сегодня пройдет главное священнодействие Баламы, здесь встретятся две команды воинов, едва держащихся на ногах, здесь же прольется их кровь, необходимая Богам.



Со дня последнего приношения крови – ритуала «рассыпания капель» – прошло три недели. Кулуангва, как и другие участники обряда, почти оправился от потери крови. Каждое утро Толана давала ему чашку темно-зеленого, терпкого пряного напитка Алмаака из коры оканито. Эту чашу ежеутренне доставляли ей из Большого Храма, прямо от Вак Баламы. Несколько глотков Алмаака всякий раз повергали Кулуангву в полное оцепенение. Он падал на топчан и проваливался в небытие до полудня. Чашка сухих кукурузных зерен и еще несколько глотков по пробуждении и – новый провал.



И вот, – день, к которому все они так долго готовились, настал. Шествие команд через город шло медленно, воины в защитных доспехах ступали тяжело, но двигались ритмично и слаженно: шаг, еще шаг, еще один... Традиционная остановка перед пирамидой, склоненные в ритуальном поклоне головы –приветствие и поклонение вождям и жрецам, – и далее, через площадь, к стадиону. Игроки обеих команд, по десять с каждой стороны, считали каждый шаг до игрового поля. Они знали, что в начале игры каждый из них получит добрый глоток-другой жидкости, пусть – нынче – и теплой, с запахом гнили. Никто не знал, где жрецы племени доставали воду, особенно в такую засуху. Но все свято верили, что их игра положит конец этой смертельной сухости, уничтожающей жизнь. И все были готовы отдать свои жизни Чааку.



«Тон гуха!» – хрипло вскричал Вак Балама. Две команды, по пять человек в каждой, включая предводителя, выстроились друг напротив друга, под небольшим углом к трибунам, чтобы соплеменники видели своих героев. Праздничные одежды игроков были различны: у одной команды – кроваво-красные, у другой, – темно-зеленые. Цветные повязки, поверх кожаных шлемов, украшали их головы, а также опоясывали защитные наколенники. Предводители, чьи открытые части тела были сплошь покрыты росписью – темно-зеленого и красного цвета - из перетертых в животном масле кораллов, выступили перед своими командами, сложив руки крестом на груди.



Солнце стояло почти в зените, и лучи его не давали ни тени, ни малейшей надежды всему живому. Страшно было смотреть на этих людей с горящими глазами, едва державшихся на ногах и стоически старающихся не шататься. В них светилась решимость провести поединок во что бы то ни стало, и, пусть бы и ценой своей смерти, умилостивить Богов. За игру Боги дадут влагу их многострадальной земле. Их бледность проступала даже сквозь жирный слой красок, превращавших лица в маски. Медленный, низкий и тугой барабанный рокот постепенно оживлял онемевшие тела, приводя их к единящую гармонии. Постепенно мужчины стали покачиваться в лад, в едином ритме барабанной дроби. Не отличались оживлением и зрители, – жители Чичен-Ицы и окрестных поселений. Понуро сидели они под палящими лучами солнца, изможденные, но питающие страстную надежду, что этот поединок принесет им всем избавление.



Один из помощников Баламы медленно и осторожно спустился на каменное поле к воинам, неся в руках глубокую чашу. Чаша была до краев наполнена зеленоватой жидкостью. Над стадионом пронесся шелест вздохов. Зачерпывая из чаши сухой тыквой, помощник жреца церемонно поднес плошку каждому игроку. Горьковатая жидкость мгновенно приводила в чувство этих иссохших, едва державшихся на ногах людей. Встрепенувшись, они – один за другим – расправляли плечи и новыми глазами обозревали стадион, зрителей, площадку над стадионом, где находилась знать. Впереди всех, на самом краю, восседал Вак Балама с вытянутой вперед рукой, на которой покоился черный мяч. Выжженное на его поверхности клеймо с профилем бога Чаака отчетливо выделялось под лучами солнца.



Балама обвел взглядом притихшую, словно по приказу, толпу стадиона, взглянул на воинов, обступивших стадион, на барабанщиков, в высоких красно-белых полосатых масках и на десять человек игроков у подножья трибуны. «Люди маиса, – пронеслось у него в голове – ваше предназначение изменить этот мир, даже путем собственной смерти…». Струйка пота прокатилась по ложбинке позвоночника. Отмахнувшись, словно он невидимой мухи, и отерев под маской потное лицо, жрец привстал со своего места и, чуть неуклюже, бросил мяч вниз.



Тяжелый мяч глухо ударился о каменные ступени и запрыгал вниз от ложи вождей к десятку игроков, потеющих остатками своей влаги на залитой полуденным солнцем земле. В последнем прыжке он вдруг неловко подскочил на ребре ступени и шлепнулся на ловко выставленное колено Кулуангвы. Прозвучал резкий гортанный крик одного из помощников Баламы – игра началась.



Мяч должен был попасть в узкое каменное кольцо с ритуальной резьбой, расположенное на стене, напротив трибун. Высоко над головами игроков должен был пролететь и попасть в небольшое отверстие этот маленький, но тяжелый предмет, спускавшийся сюда лишь несколько раз в году. В остальное время мяч хранился в самой высокой точке пирамиды, под присмотром жреца. Использовать в игре руки – нельзя, только ноги, грудь, живот и голову.



Стадион превратился в раскаленную сковороду. Щитки, защищавшие голову, колени и плечи воинов от ударов мяча и соперников мало способствовали охлаждению тел. Обычно, лучший игрок команды (хотя каждый из них был уже лучшим из лучших), как правило, – ее предводитель, завладев мячом, пытался продвинуться на наиболее удобную для удара по кольцу позицию. Игрокам другой команды следовало задержать нападающего и предотвратить удар. Средствам для задержки противника не было пределов: от ударов и толчков, до пинков и захватов. Жестокость при отборе мяча приветствовалась как игроками, так и зрителями. Чем больше крови, тем восхитительней и интересней игра. Именно поэтому три-четыре игрока становились защитниками вожака, обороняя его от нападения и принимая на себя самые жесткие удары. Калеча друг друга, обливаясь потом и кровью из разбитых носов, глаз, ушей, разбивая тела и головы о каменные плиты, десять человек совершали это важнейший для всех ритуал.



Обычно играли до «шестого мяча». Мастерство и скорость игры не заставляло долго ждать результатов. Однако, на этот раз жрец Вак Балама, видя измученные лица мужчин, показал вместо пятерни одной руки и большого пальца другой, только один крючковатый палец правой руки. «Этого нынче будет достаточно, Чаак, – устало подумал он, – и этого хватит для начала конца. Игра предписана предками в Твою честь, и – да будет так...».



На этот раз игра на стадионе мало походила на всем знакомое бурное зрелище. Отведав священного напитка Мумпаеа-Ампла, люди ожили ровно настолько, чтобы двигаться, как зомби, как катящийся с горы камень. Шатаясь и едва передвигая ноги, ударяясь плечами о плечи и спины, нападавшие и защитники припадали друг к другу, замирая на месте. Потом отшатывались друг от друга, и, разлепившись, валились наземь скошенными снопами маиса. Но, полежав так мгновение, они вновь зачарованно вставали и вступали в бой, как прозрачные тени, пытаясь вести игру, пытаясь добиться ее цели.



Балама сидел, опустив голову и спрятав лицо в ладонь левой руки, не глядя на игровую площадку. Мяч ползал под ногами играющих и ничто не обещало его волшебный взлет. Он не только еще не долетел к вертикально расположенному каменному кольцу, но даже еще ни разу не коснулся его гладко отполированной, высокой, в сто локтей, стены. Обычно, при благоприятной погоде и здоровых игроках, игра то и дело прерывалась взятием этого недоступного кольца, под восторженный вой трибун. Но сегодня, как игроки, так и трибуны молчали.



Наконец Балама, словно очнувшись ото сна, поднял голову. Сняв кроваво-красную маску, он отстраненно оглядел поле. Оплывшее лицо его было бледно, глаза блуждали, лоб покрылся испариной. Облизнув пересохшие губы, Балама выбросил вперед руку, указал пальцем на вожака его команды и выдохнул: «Кулуангва!!! Во нэш ку!!! – Иди сюда!». Кулуангва глотнул сухой воздух. Подняв из-под ног черный мяч и едва удерживая его в руках, он, тяжело пошатываясь на ватных ногах, перешел поле. Пыль маленькими взрывами вздымалась из-под голых ступней. Кулуангва поднялся по горячим ступеням к трибуне знати, приблизился к жрецу и опустил голову в поклоне уважения.



Долго, невыносимо долго смотрел жрец в глаза Кулуангвы, и тот, как завороженный, не смел опустить или отвести свой взгляд. Люди на трибунах также застыли в молчании, повернув головы к платформе правителей. Внезапно, взмахнув рукой, Вак Балама тыльной стороной ладони нанес мощный удар по лицу Кулуангвы. Тот пошатнулся, из разбитой брови плеснуло кровью. Кровь забрызгала шлем и залила щеку. Не сказав ни слова, Балама сверкнул глазами и, подняв руку, указал Кулуангве на поле. Вожак команды отер ладонью кровь со щеки, размазывая боевую раскраску лица, повернулся на пятках и начал спускаться вниз, к ожидавшим его воинам. Однако, на последних ступенях, он, словно споткнувшись, вдруг выпустил мяч из рук и уставился на свои ладони. Он тряхнул руками, хлопнул себя по бедрам, словно освобождаясь от прилипшей грязи и потрусил на поле к своей команде.



В середине поля его уже ожидал мяч. Кулуангва подкинул его ногой, поймал левым плечом, прокатил по груди, пустил вдоль тела до бедра и вновь прижал ногой к горячим камням. Кулуангву словно подменили. Куда делись усталость и изнеможение? Четыре человека его команды расположились вокруг него, чуть согнув колени и раздвинув локти в жестких щитках, они приготовились защищать Кулуангву от противников. Остальные разбежались по углам поля, один нашел свое место под кольцом у стены. Кулуангва, окруженный своей защитой, медленно двинулся вперед, перекидывая мяч с голени на грудь, виртуозно перекатывая его меж ногами, кружась, как волчок. Его соратники отбили несколько атак противника, те были настолько слабы, что это не составило большого труда. Двое из них, после одного из нападений на Кулуангву, повалились в пыль. Они не двигались, несмотря на вопли со стороны трибун, зовущие продолжить борьбу за мяч.



Наконец, посланный точным ударом, черный клубок вылетел из-под ног Кулуангвы и был принят игроком у стены под кольцом. В одно касание, мяч взлетел высоко в воздух, прямо перед заветной точкой. Тут Кулуангва, рванувшись из-под прикрытия своих, ложным движением обманув защиту противника, вдруг бросился к стене, высоко выпрыгнул и головой перенаправил мяч к цели. Удар был неточен, все это видели. Слишком высоко, слишком близко к стене. Но мяч вдруг завис над кольцом, будто его удерживала невидимая рука, а может и внезапный порыв ветра, остановил свой полет, нарушая все законы, ударился в стену и, рикошетом ... влетел в «ворота». Стадион охнул, замер, возопил. Потом голоса опять замерли, словно по команде, и все лица повернулись к трибуне элиты.



Вак Балама медленно, очень медленно, поднялся со своего места, воздел руки к небу и замер так, окутанный пестрыми одеждами и скрытый маской. Небо хранило молчание, как всегда хранит молчание небо засушливым днем. Ни единого всполоха на горизонте, ни легкого дуновения – ничего не изменилось в горячем мареве и пыльной завесе над футбольным полем.



Солнце, прожигая туннели в сухой листве деревьев, садилось за черным от сухостоя полем маиса, за горой трупов, заваленных каменными плитами. Эти люди называли себя «дети маиса», ибо все, что им следовало делать всем было известно всегда: растить кукурузу и детей, строить храмы и умирать ради Богов. Из года в год, из века в век. Таково было их предназначение, до тех пор, пока не придет их срок. Срок уходить. И срок пришел. Балама услышал этот знак после обряда «рассыпания капель». Он внятно услышал, идущее от мяча: Тон Гуха! Эти слова были начертаны в последнем манускрипте предков, и священный предмет подтвердил старинное писание. Балама запрокинул голову, подставляя лицо уходящим лучам солнца. Жрец племени может и должен давать счастье пути и радость смерти. Радость – это итог, счастье – это путь. Жрец закрыл глаза и глубоко вздохнул: «Тон Гуха! Да, пришло время уходить». Что-то подсказывало ему – уход не будет связан с ним самим. Кто-то, более могущественный, чем он сам, завершит эту главу и поведет новое исчисление, даст новое предназначение его племени, этому городу. Кто? Это – не его дело. Нынешним же детям маиса нет смысла продолжать свое никчемное существование. И жрец заголосил, устремляя взгляд в закатный шатер небес, но вопль его обращался к вопрошающей толпе.



Пришла пора совершить последнее таинство. Балама, снял маску, пот струями катился по вискам. Он медленно сложил руки крестом и воздел их над головой: «Тон Гуха!». Потом он свел ладони вместе, простер перед собой отяжелевшие внезапно руки, словно целясь в кого-то, и указал крепко сжатыми ладонями на победителя.





ГЛАВА 28





34°39’34”S

58°20’23”W

Буэнос-Айрес, Аргентина.

21 августа 1972 года.



Резкий свисток судьи в крепко сжатых губах заставил игроков вернуться к действительности, закончить перепалку и продолжить игру. Диего осторожно задвинул своего «черного друга» под скамейку, поправил сползающую с плеч майку, подтянул шнурки истершихся бутс и рванул в поле. Поле было твердым, как скала, с редкими островками выжженной солнцем травы. Вытоптанный пятачок штрафной площади перед воротами выглядел как белый бетон. Но Диего это ничуть не волновало. Все, что его интересовало, была игра, острый раж, когда в ногах крутится мяч. И, конечно, победа, ради которой он все последнее время только и жил, мечтая о ней всем своим подростковым существом.

Мальчик побежал на свою новую позицию крайнего правого нападающего, улыбаясь и видя на лицах своих старших товарищей по команде какое-то облегчение. Диего провел с этой сборной школы только две тренировки, но к нему уже относились уважительно, видимо, отдавая должное всем тем ловким финтам, которые он продемонстрировал. Ребята поняли: это – не просто замена, ради замены и заполнения пустого места, этот «малыш» будет играть в полную силу.



Игрок «Гранады» пробил штрафной от места падения Гомеса, пробил неудачно, вратарь легко взял высоко и неточно навешенный мяч. Первые нескольких минут Диего пытался поймать игровой ритм, перемещаясь быстро и весьма грациозно, умело замедляясь или ускоряясь, и занимая такие позиции в поле, которые игроки «Рубы» не могли понять и использовать в должной мере. Диего был новым, непредсказуемым игроком. Он наверняка мог бы стать везучим, оказаться впереди игры, как бы не совсем в ней, он смог бы заводить команду непредсказуемыми выпадами в проходные зоны и достичь результата, но все его старания не давали результатов. Мяч никак не доходил до Диего. Его товарищи по команде не торопились вовлекать его в игру, слишком уж мелким и странным он выглядел в «молодежной» сборной школы. Так что показать и доказать себя было ему не так-то просто. Уже почти отчаяние проявлялось на лице мальчишки.



Эрнесто Ортега, тренер «Гранады», сидя на скамейке, обеспокоенно следил за игрой. Много лет прошло с тех пор, как он сам играл в футбол. Его брюшко выпирало даже над его весьма широкими штанами. Он был неплохой тактик, однажды его даже приглашали помощником тренера в команду второго дивизиона Аргентины, но работа учителя физкультуры устраивала его больше. Все-таки, стабильность, хоть и зарплата невелика, зато – гарантированная государственная пенсия, которая ощутимо приближалась.



Игра на поле, меж тем, явно не ладилась. «Руба», в очередной раз, всем составом навалилась на едва успевающую отбиваться «Гранаду». Мяч вылетел от руки вратаря на угловой. С досадой вскочив, тренер пинком свалил скамейку и малодушно отвернулся от поля, в ожидании следующего гола в ворота своих подопечных. Его внимание привлек небольшой черный мяч, с которым разминался Диего Гонзалес, одиноко лежавший сейчас на выгоревшей траве. Тяжело дыша, Эрнесто присел на корточки и взял мяч в руки. На удивление, тот был таким холодным, будто лежал в морозильной камере, а не на двадцатипятиградусной жаре. Эрнесто сделал головой круговое движение, как боксер перед боем, и почувствовал холодный поток воздуха, будто идущий сверху, закручиваясь небольшим торнадо. Он поднял голову и вдруг ощутил, что мысли его стали ясными, нервы успокоились и, повернувшись лицом к полю, тренер весь сосредоточился на игре. Угловой ушел в аут. Заметив, наконец, смятение новичка, Эрнесто сделал жест капитану, дескать: «Дай сыграть парню!». Капитан кивнул, и когда в следующий раз мяч оказался у него, послал длинный пас прямо на Диего. Обычно, в дворовых состязаниях, одного такого шанса ему было достаточно. Он освободил для себя немного пространства, сделав несколько плавных качков из стороны в сторону. Потом, якобы случайно, запнулся, еще чуть, будто случайно, замешкался в движении, обвел одного защитника (вдвое выше его), оставил ни с чем другого и вышел на ударную позицию. Резко, с самого угла штрафной площадки, он вдруг выкрутил мяч по восходящей. Мимо беспомощного и изумленного голкипера. Тот считал, что с такой позиции пробить физически невозможно. Начав свое движение у правой красной штанги, высоко облетев стража, мяч опустился в дальнем нижнем углу, рядом с синей штангой.



Запоздалый (от изумления) свисток судьи возвестил о взятии ворот. Стадион замер. Затем послышались неуверенные хлопки со стороны болельщиков «Гранады». Секундой позже они переросли в небольшой водопад, смешиваясь с ликующими криками. А Диего уже пластом лежал на животе, придавленный телами своих товарищей, не скрывающих бурной радости спортивной и просто мальчишеской победы.



Получив этот, неожиданный для всех, гол от маленького проныры, «Санта Руба» всеми силами бросилась отыгрывать неприятное положение. Перед воротами «Гранады», казалось, металась стая сорвавшихся с дерева апельсинов, у которых вдруг выросли быстрые ноги. Уже несколько раз судья готовился дать свисток о взятии ворот, но в самый последний момент мяч оказывался в руках у вратаря или выбивался защитниками. Команда «Гранады» почувствовала вкус к игре, вдруг осознав, что противник не так уж непреодолим. Они вдруг превратились в одну непробиваемую стену. Так, при счете 2:1, им и пришлось уйти на перерыв.



Эрнесто, как наседка привставая на носки и приседая на корточки, пытался показать ребятам свои тактические идеи, рисуя на песке носком стоптанного ботинка комбинации игры, и сразу, одним движением, заметая все в пыль. Ребята слушали плохо, слишком уж сильно были они возбуждены игрой. Эрнесто, наконец, успокоился, махнул рукой, дескать: делайте что хотите, главное не сбить этот азарт победы.

– А где же наш герой? – вертя головой, спросил он.

– Да вон он, с игрушкой своей все никак расстаться не может. – Парни дружно указали дружно на край поля, где Диего финтил со своим Кулуангвой. Лицо мальчика было бледным и отрешенным, ноги же выделывали каскады невообразимых финтов, не давая мячу прикоснуться к земле даже на мгновенье.



С минуту тренер, с нескрываемым интересом, наблюдал за действиями парнишки, затем, приблизившись, негромко сказал:

– Ладно, Диего, размялся и – будет. Футбол – это не только финты, это еще и тактика. Пойдем-ка со мной, послушаешь кое-что, пока вторая половина не началась. Да, и вот что: после матча с тобой хочет встретиться кое-кто с другого края поля, – он мотнул головой в сторону скамейки «Санта Рубы».

– Кто это? – удивился Диего, обернувшись в ту сторону.

Словно отвечая на его вопрос те двое, что поначалу отвлеченно следили за игрой, разговаривая с тренером «Рубы», коротко, но приветливо помахали ему.

– Это твой шанс, парень! Не упусти его. – откуда-то сбоку, как из тумана донеслись до Диего слова Эрнесто Ортеги.



Судья возвестил о начале второго тайма. Игра началась с преимуществом буйной «Гранады», а «Санту» словно подморозили. Диего, казалось, работал за всех. Нередко он даже уходил со своей правой половины, чем дважды вызвал гневные реплики со стороны Эрнесто. Вот Диего подобрал мяч, обвел одного игрока, но был свален, получив такой подлый удар по ногам сзади, что даже хруст раздался. Это в него въехал все тот же Энрике, высоко задрав ноги. Диего рухнул и растянулся на жестком поле, взвыв от боли. Даже свои ребята, игроки из «Санта Рубы» заорали с возмущением на парня.

– Эй, Энри, ты в своем уме?!

– Ты чего, Рыжий?! Парня без ног оставишь!



Подбежавший судья ткнул в лошадиное лицо Рыжего желтую карточку и, жестом показав на Диего, потребовал извиниться. Энрике поднялся с газона и с невинным видом подошел к лежавшему на спине Диего. Тот, скривившись от боли, пытался встать на ноги, но маленькое тело пока с трудом поддавалось приказам головы. Протянув руку, словно в примирении, Энрике крепко взял пятерню Диего, и, с улыбкой на обветренном лице, так сжал ее, что Диего еще раз вскрикнул, не столько от боли, сколько от неожиданности.

– Ну, ты, карлик кривоногий, – зло зашептал он, нагнувшись к самому лицу Диего и брызгая слюной, – я тебе так скажу: еще раз приблизишься к нашей штрафной.. или нет, – еще раз коснешься мяча, – я тебя «положу». Сдохнешь на поле и на век забудешь, что такое футбол. Твой час закончился с этим первым и последним в твоей жизни голом. Понял меня, урод?

Диего тяжело поднялся с земли, выпрямился рядом с Рыжим и, подняв голову, глянул тому в глаза. Потом тихо, но внятно произнес:

– Да, пошел ты в жопу! Сегодня вы продуетесь. Это я тебе гарантирую, рыжая свинья.

Энрике остолбенело уставился на него. Такой дерзости ему еще никто не говорил. Диего, тем временем, развернулся и, тяжело прихрамывая, поковылял к лежащему неподалеку мячу, пробивать штрафной удар. Быстро разыграв мяч, он тут же и потерял его, по глупой ошибке партнера, Диего сместился со своего фланга в центр поля. Неожиданно, в подкате он умудрился похитить мяч у полузащитника «Рубы». Игрок, которого он обманул, схватил маленького игрока за широченную футболку, но неудачно: Диего широко отмахнулся и рванул вбок. Он в легкую обыграл защитника и продолжил смещаться в центр, приближаясь к штрафной зоне. Качнувшись в сторону и сделав вид, что будет давать пас, он пошел с мячом дальше. Мяч был точно приклеен к его ноге. Маленьким пушечным ядром Диего ворвался в штрафную. Цель была так близка! Он завел над мячом правую ногу, готовясь пробить, и тут… сокрушительный удар по ногам снес его на твердую, как мостовая в порту, землю. Рыжий Энрике снова сделал свое подлое дело.



На мгновенье повисла тишина, затем судья издал пронзительный свисток и указал на одиннадцатиметровую отметку. Пенальти! Эрнесто Ортега подбежал к корчащемуся на земле Диего, потрепал его по кудрявой шевелюре и, наклонившись к уху мальчика, тихо спросил: «Сам пробьешь или…?». Глядя на ухмыляющуюся физиономию получившего красную карточку и уходящего с поля Энрике, Диего тряхнул головой: «Я сам!».



Повалить вратаря в ложную сторону и низом пробить в створ ворот, было для Гонзалеса делом (знакомой) техники. При счете 2:2, «Гранада» полностью овладела инициативой и, на последних минутах, закатила третий, победный мяч. Правда, Диего наблюдал его уже со скамейки запасных – тренер решил придержать пацана, по крайней мере, – сохранить ему оставшееся здоровье. И еще, – на скамейку, по обе стороны от Диего, уселись те двое «серьезных» мужчин, что раньше беседовали с тренером молодежной «Санта Рубы». Один из них оказался главным менеджером клуба. Похлопав Диего по спине и улыбнувшись белой, как фарфоровая чашка, улыбкой он доверительно и безапелляционно произнес:

– Хочу посмотреть тебя на тренировках нашего клуба через неделю. Где стадион знаешь?

– Конечно, кто же не знает! – Диего смотрел на него, распахнув счастливые глаза.

– Ну, вот и хорошо. Обещать тебе ничего не буду, но если будешь играть как сегодня, будешь играть в клубе. Все в твоих руках, вернее, – в ногах. – и он опять ослепительно улыбнулся. – И не переживай за этого Энрике, с сегодняшнего дня он у нас не играет. Ну, все, иди на поле, похоже вы нас сегодня поставили на место!



Команды выстраивались в середине поля для последнего приветствия. Потом, под радостные крики, парни окружили Диего и даже пытались подбросить его, но только повалили на землю. В тот раз обошлось даже без потасовки. «Санта» была настолько подавлена поражением, а «Гранада» так окрылена успехом, что, разбежавшись на свои половины поля, пацаны собрали свои пожитки и гурьбой отправились по домам, окруженные преданными болельщиками. Последний раз оглянувшись в сторону трибун, Диего заметил в тени фигуру. Там стоял Энрике. Прислонившись к ступеням, он взглядом провожал уходящую толпу мальчишек. Не зная, что означает этот жест, но подозревая в нем нечто обидное, Диего выбросил вверх руку с вздернутым средним пальцем и озорно засмеялся. Энрике только молча сплюнул сквозь зубы, повернулся и пошел прочь. Диего же, как ему казалось, получил такое огромное количество дружественных тычков и шлепков, что завтра, возможно, мать удивится, увидев его тело в синяках.



Он счастливо улыбался и громко балаболил, обсуждая игру со своими товарищами. Прыгая через две ступени, они поднимались по узким улицам в Верхний город. Вдруг Диего словно уткнулся в невидимую стену и смертельно побледнел. Не говоря никому ни слова, не откликаясь на изумленные окрики и вопросы, Диего круто развернулся, и, прыгая через две-три ступени, бросился назад. Ребята еще погорланили с пару минут, пока один из них не высказал предположение: Да, он же свой мяч на поляне оставил!

– Точно! А без него Диего и часа не выдержит.

– Ну, ладно, пацаны, сам доберется до дома, не ночь ведь! Да, и не маленький. То есть, – маленький, да удаленький.

– Ха-ха-ха! – и мальчишки гурьбой повалили вверх по ступеням.



Уже смеркалось, когда Диего, упав на бегу и разбив колено, примчался к «стадиону». Глаза его метались по краю поляны, по месту, где базировалась его команда. Ничего! Пусто! Сердце колотилось. Не может быть! Этого просто не может быть! «Кому ты нужен кроме меня, Кулуангва? Где ты, где-э-э?». Тут взгляд его привлек легкий дымок, поднимающийся в сухой вечерний воздух прямо из середины поля. На негнущихся ногах мальчик подошел поближе и увидел своего Кулуангву. Словно загипнотизированный, он не мог оторвать от него взгляд. Мяч лежал не на краю площадки, а в самой середине поля, в точке отсчета, с которой начинается игра, словно в нетерпении ожидая первого удара. Но эта точка была намного больше, чем положено. Черная, больше метра в диаметре. По краям ее еще видна была мелкая сухая трава, она-то и дымила, испуская порой красные искры. Казалось, мяч уже и не мяч вовсе, а небольшой метеорит, только что свалившийся с небес. Ноги Гонзалеса подогнулись, он безвольно, со странным гортанным криком, рухнул на колени, протянул к Кулуангве ладони, коснулся его, не чувствуя насколько обжигающе горяча каучуковая плоть, и тут же лишился чувств.



Очнулся он, когда совсем стемнело. Лежал, свернувшись клубком, в центре черного круга, и смотрел на светлые звезды на лиловом небосводе. Шрам на ладони, почти уже заживший, вдруг опять открылся. Он даже и не помнил, когда это случилось. Наверное, пока он был без сознания. Кровь уже не текла. Черная запекшаяся, она свернулась в ладони, ее же неровные пятна покрывали Кулуангву. На душе и в сердце у Диего было необычайно спокойно и радостно. Вспомнилась удачная игра, вспомнились товарищи по команде, их неподдельная радость. Даже этот урод Энрике уже не оставлял такой занозы в сознании. Мяч был теплый, приятно грел грудь и ладони. Диего медленно встал на ноги. Его зеленая футболка и шорты превратились в грязное черное тряпье. Видимо, он еще и повалялся в этом выгоревшем круге посредине поля. Еще раз глянув на небо, мальчик двинулся в темноту улочек, наверх, в Сан Тельмо, домой.





ГЛАВА 29




45°27’57” N

9°11’21” E

Милан, Италия.

Май, 1991 года.



Шарманщик ушел, свернув песню Тото Кутуньо, в темноту вечернего Милана, собрав хлипкие и неловкие хлопки «благодарных» слушателей и несколько десятков лир в засаленную кепи. Тейхриб тоже неловко присоединил свою монету в десять лир к его скромному гонорару. Наконец вальяжный официант принес исходящую паром и вкуснотой пиццу с яичным желтком посредине коржа. Пожелав приятного аппетита, он медленно удалился. Собеседники вооружились приборами, положили в свои тарелки по четвертинке, и разговор на время затих. Но вот Сергей, заглядывая в стеклянные «от Армани» глаза профессора, спросил:

– И что же дальше, Родион Карлович?

Профессор вытер губы салфеткой, пригубил мягкого «Кьянти» и продолжил:

– Видишь ли, Сергей, как только эта шаровая молния взорвалась, буквально сразу же полил страшный дождь. Да такой силы, что в селении начался переполох. Гроза, которая длилась, судя по летописи, десять дней, сопровождалась одним странным явлением природы: все это время небо было окрашено в ярко-зеленый, просто-таки аномально зеленый цвет. Майя пытались описать это в своих клинописях, говоря, что зелень неба была не сравнима ни с одной из окрасок самой разнообразной растительности местных лесов, к тому же, – она словно подсвечивалась изнутри. Индейцы пробовали найти подходящий зеленый цвет для краски из органических вещей, растений, камней, кораллов и покрасить часть своих изображений на вершине пирамиды Кукулькан, на стене храма, чтобы лучше донести до потомков всю необычность и мистику произошедшего тогда события.

– И обнаружил это тот же самый англичанин? Этот Кублер, который расшифровал их письменность?

– Нет, перевод сделал другой британец – Артур Тоззер, но Кублер активно пользовался его переводами. Долгое время он считал, что это – обычная легенда, не более правдивая, чем все другие, призванные держать население племени, так сказать, в «ежовых рукавицах» вождей и жрецов. Однако вскоре, в других пяти храмах и городах Юкатана, и даже на территории таких нынешних государств, как Гватемала, Панама и Перу, обнаружились похожие, я бы даже сказал, – очень похожие, свидетельства. Подтверждающие, что сами вожди и жрецы не только уверовали в магическую силу непонятно откуда взявшихся предметов, этих самых футбольных мячей, но и страстно поклонялись им. В одиночку, в кругу посвященных, ну, и, естественно, при стечении всего племени от мала до велика, при традиционных ритуалах жертвоприношения. Они, как я уже говорил, занесли святой ритуал в глубины Южной Америки. Порой, диву даешься, насколько они были мазохисты. Начиная с прокалывания языка и многочисленных надрезов на половых органах (себе и друг другу). Словом, чем больше крови вытечет из тебя самого или жертвы, тем лучше Богам. Сами же майя от большого количества (вида и потери) крови впадали в своего рода галлюцинации. Что удивительно, никто, кажется, от этих кровопусканий не умирал. Кажется, что у племени был поистине фантастический (для тех времен) врач, который мог остановить любое кровотечение. Вообще, надо сказать, что все эти ритуалы майя, их поклонения Богам, их праздники, футбольные игры и жертвоприношения, так или иначе связаны между собой одним, как ты, наверное, успел уже заметить... – тут профессор истории внезапно замолчал.

– Да чем же, Родион Карлович, – нетерпеливо заерзал Тихолапов, – не тяните!

– Кровью, мой дорогой друг, кровью. После долгого забвения цивилизации майя, ацтеки, пришедшие им на смену, оказываются поразительно жестоки к самим себе. Ведь как раз с момента появления мячей в собственности племен, их жертвоприношения становятся крайне кровавыми. И именно с этого времени основной их Бог, Змей Видения и Солнца – Чаак, в честь которого, как я уже говорил, и проходили игры в мяч, требовал и принимал все кровопускания.

– А правда ли, что к тому времени, у майя уже существовала письменность и способность совершать сложнейшие математические вычисления? И что они пришли к идее «нуля» за тысячи лет до появления арабской системы чисел? Они уже в то время знали о существовании шести планет солнечной системы и многое другое, – тараторил ассистент.

– Смотри, Сергей, в один момент, а это как раз случилось где-то в 5-6 веке до нашей эры, индейцы вдруг, и это именно вдруг, оставили свои города, обсерватории, университеты и храмы и исчезли неизвестно куда. Представляешь, колоссальное развитие культуры, все города индейцев от Юкатана до Гватемалы поглотила сельва. И осталось только несколько племен, которые растворились в джунглях. Эти племена, как и их Североамериканские собратья, посвятили себя охоте и собиранию подножного корма. До времени...

–...возрождения?

– Да! До полного возрождения! Но дело в том, что «уход» майя в небытие поразительным образом приходится на владение племенем из Чичен-Ицы нашими удивительными мячами. Это известно из описания в одной из оставшихся книг «Чапан». Словно все племена, сговорившись, взяли, как это по-английски – «тайм брейк», и на несколько столетий замерли в раздумьях. Перед новым скачком. А может они просто по чьей-то воле ушли куда-то, чтобы вернуться через пару тысячелетий. После небытия начался новый этап развития цивилизации. Что примечательно, он начался с объединения. Объединения многих культур и племен, которые в предыдущие столетия, никогда не контактировали друг с другом. А возродившиеся племена и культуры как раз и были те, куда послали гонцов из Чичен-Ицы с пятью футбольными мячами.

– Не находите это странным?

– В том-то и дело... – профессор помолчал. – Объединенная цивилизация, возникшая на основе майя и толтеков была уже совсем другой: воинственной и кровожадной. И процветающей.

– То есть, объединение, как и рост цивилизации, основывались на крови?

– В том-то и дело, мой дорогой друг. – повторил профессор. – Но так происходил рост и подъем всех продвинутых цивилизаций мира, их уровень во всех отношениях, связан с количеством пролитой на плаху веков крови.

– Какая поэтика! – Сергей усмехнулся. – На крови. Заграбастать все, что сделали другие цивилизации, и жить себе припеваючи. Знакомо. Суперцивилизации и недоцивилизации, –Германия, тридцатые годы.

– Кстати, о Германии. Ты знаешь такого писателя Кара Май? Нет? О! это был любимый писатель Адольфа Гитлера. А писал он только об индейцах. Так что индейцы – любимые литературные герои фюрера.

– Поразительно.

– И, кстати, индейцы того далекого времени, да и нынешние, придерживались и придерживаются взгляда древних германцев: «достойно покупать кровью и железом то, что римляне покупают потом и золотом». Как в свое время заметил Салтыков-Щедрин: «Одному нравится арбуз, другому — свиной хрящик». Я, в свое время, когда начал готовить диссертацию по культуре и искусству майя, был потрясен, узнав какую великую систему хозяйства они сумели построить без колеса, стали и крупного тяглового скота. Я тебе уже об этом говорил.

– Да, удивительные вещи.

– Что же касается выбора между, как ты сказал, суперцивилизацией и недоцивилизацией, то, боюсь, этот выбор был осуществлен несознательно. Когда племена майя, высокая их культура, достигли своей цели. Цели, ими для себя или кем-то для них, поставленной, у них пропал смысл двигаться дальше. Они просто исчезли, как выполнившие свою задачу муравьи, несущие соломинку на вершину муравейника. – Родион Карлович помолчал, поморщился, как от зубной боли, и закончил тихо. – Собственно говоря, это же и все цивилизации после них, и мы сейчас делаем.

– Так, что же они несли, и на вершину какого муравейника? – Тихолапов уставился на профессора. – Вы ведь занимались их историей так глубоко...

– Да, Бог их знает! Вот Вы, Сергей, какую соломинку и на какую пирамиду несете? Уж не соломинку ли коммунизма? – Он усмехнулся. В это время официант небрежно бросил на стол счет, отошел на пару шагов в сторону и стал ждать, пока профессор рассчитается за ужин, бросив на чай всю оставшуюся мелкую монету.

– Пойдем, Сергей, в самолете продолжим, если не возражаешь. Будет, чем убить время, обсуждая исторические проблемы.





ГЛАВА 30




31°04’00”N,

81°18’45”E

Склон горы Кайлас, Тибетский Автономный Район,

Китайская Народная Республика.

23 Сентября 2004 года



– Тао, у нас проблемы!

– Что-о?

– Про-бле-мы, Тао… У шефа, похоже, высокогорная болезнь. Дышать не может, идти не может, есть не может, тошнит его. Док сказал, что все признаки – налицо.

– Вот, нехорошо. Осталось то, – всего ничего.



Группа альпинистов расположилась лагерем в полутора тысячах метров от вершины Кайласа. Палатку рвал ветер, но она держалась. Вода бурлила в кастрюльке над газовой горелкой. Два человека, примостившись вокруг огня, пили зеленый чай.

– Миша, хоть ты и большой человек – профессор, но, знаешь, спускаться сейчас будет труднее, чем подниматься дальше. До вертолетной площадки более километра вниз.

– Я все понимаю, Тао, но ты посмотри на него, – говоривший махнул рукой в угол палатки. Там, в спальном мешке лежал Андрей Романов с лицом цвета хаки.

– Миша, деньги мне за подъем плачены немалые, но именно за то, чтобы дойти до вершины. Мне-то – все равно, мне главное, чтобы его братки мне потом голову не оторвали.

– Ну, дорогой, голову тебе оторвут, если наш миллионер в Москву в цинковом гробу вернется. Так что, давай: завтра утром подымай группу, собираемся, пока Андрей не отдал концы. Спустим его вниз силами половины группы, а я и кто-то из добровольцев продолжим восхождение. Это приказ.



Еще вчера Романов был полон сил и энтузиазма взобраться на вершину знаменитой горы с группой профессора Михаила Захарова. По местным преданиям, гора хранила много тайн и была увита легендами. Все, что хотел совершить Романов, это – взобраться на вершину, простереть вверх руки и сказать: «Господи, я сделал это!» Потом умыться снегом и оставить на вершине небольшой черный круглый предмет, завалив его камнями. А еще лучше – поставить его на край обрыва и пнуть со скалы подальше в пропасть. Но стоило ему об этом подумать, как к горлу подкатила тошнота, в глазах помутилось и он, едва не потеряв сознание, повис на связке. Партнеры по подъему метнулись к нему и сразу остановили восхождение, встав лагерем, до принятия решения.

А ведь еще прошлым вечером, при свете фонарика, закрепленного на голове, прихлебывая горячий чай, Андрей Андреевич упоенно читал и читал дневники Первушина и исследования Тейхриба. Несколько страниц были копиями документов военной разведки, как раз о той местности, где сейчас находилась их экспедиция.



Начальнику Главного управления контрразведки НКВД «СМЕРШ»

генералу Абакумову В.С.

15 ноября 1944 года

ОПЕРАТИВНОЕ ШИФРО-ДОНЕСЕНИЕ

Товарищ генерал,

Три человека из нашей разведгруппы погибли в лавине, в предгорьях Кайласа, двое – при встрече с вооруженной группой противника, все члены которой были уничтожены. При ближайшем осмотре места боя выяснилось, что это – группа, замаскированная под немецкую научную экспедицию. Во время перестрелки, осознав безнадежность сопротивления, немцы расстреляли четырех своих пленных. Ими оказались тибетские монахи. Их проводнику, крестьянину из местной провинции, удалось выжить, хотя он потерял много крови. Он помог нашей группе выйти на неизвестный, заброшенный монастырь монахов в предгорьях Кайласа, не обозначенный на карте.



Монахи с благодарностью приняли тела убитых товарищей и обещали группе всяческое содействие. Они сообщили, что немцы уже второй раз появляются в этом районе. В первое свое появление они захватили шестерых стариков и увели их с собой в качестве пленников. Кроме того стало известно, что к вершине Кайласа пыталась пройти разведгруппа партизан Корейской Народно-революционной Армии. Четверо корейских товарищей предприняли попытку восхождения за две недели до нашего прихода. Удалось ли им выполнить задание – неизвестно. Предлагаем выяснить эту информацию у высшего корейского руководства, у товарища Кима.

Узнав о задаче нашей группы покорить вершину Кайласа, монахи изменили свое настроение, говоря, что эта задача невыполнима. Сообщили еще, что гитлеровцы тоже пытались покорить вершину. В день, на который было назначено восхождение, группа проснулась в монастыре и не обнаружила ни одного монаха. Они покинули свое жилище.



Командир группы капитан Еремин принял решение продолжить выполнение задачи и взойти на вершину. Проводник идти отказался, сославшись на тайные запреты, связанные с этим местом. Группа из пяти альпинистов поднялась до отметки 4679 метров. Восхождение было остановлено после того, как утром 6 октября 1944 года три человека пропали без вести. По неясным причинам все трое выбрались ночью из палатки и разошлись, судя по следам, в разных направлениях. Поиски пропавших успеха не принесли. Было принято решение остановить восхождение, поскольку в таком ограниченном составе, задача невыполнима. Оставшиеся члены группы спустились в предгорье.



Из последней радиосвязи известно, что группа преодолела Цайдамскую котловину, и, находясь на территории дружественной Монголии, движется в сторону границы СССР.

Проводник и переводчик после завершения задания были нейтрализованы. Следующая радиосвязь с группой намечена на 06:00, 17 ноября 1944 года.



ДОПОЛНЕНИЕ



При активном взаимодействии с Главным Разведуправлением НКО СССР, нашей агентурной сетью установлено, что операцию немецкой разведгруппы под видом экспедиции в Тибете курировал адмирал Канарис лично. По не подтвержденным данным, операция считается частью программы «Оружие Возмездия», поэтому поставлена на спец-контроль высших чинов Абвера. Можно предположить, что активность разведгрупп Абвера в США и японской контрразведки в Китае взаимосвязаны и нацелены на изъятие интересующих нас объектов, в целях их изучения и активного использования в рамках программы V-Waffen.

Мы также подняли шифродонесения агента «Розен» от 2 февраля 1943 года, где сказано, что ей неоднократно были замечены четыре человека в одеждах тибетских монахов в гостевых помещениях Восточной канцелярии СД в Берлине.

Для прояснения ситуации с корейской группой предлагается незамедлительно отозвать командира 88-й бригады, капитана Ким Ир Сэна из Маньчжурии во Владивосток, в Восточное Управление ГРУ.

Капитан Селезнев П.П.



– Да это – детектив какой-то! «ТАСС уполномочен заявить, что… вокруг – заговор. Симонов срочно вылетает в ночную командировку в Белебей», – Романов перевернул страницу и осветил фонариком полуистлевший кусок обоев. Рука Первушина выводила:



Стало совсем холодно в моей бумажной одежде. Задача минимум, как у Ленина, одеться. Из песца получились довольно приличные, теплые шорты. На очереди – медведь. В одежде из обоев я выгляжу, как большая кукла из папье-маше. Сковывает движения, приходит в негодность за два-три выхода в «свет». Еще день уходит на производство нового папье-кутюра. Варианты – нет таких. Замочить медведя – интересная идея, но как?



Нашел в сараюхе елку (люминевую). Скоро новый год, судя по моим засечкам. Мой Остров вытянут с востока на запад. Сделал копье. Судя по береговой черте, Остров постоянно окружен (даже летом) льдами. Прошлое лето – исключение. Поэтому я и встретился с медведем у Рощи. Откуда он выполз, и, главное, так быстро, что я не успел даже выхватить лук. Он навалился на меня, смрад изо рта ужасный! Первое и единственное, что я успел сделать – приложил его по уху первым, что попало под руку. А под руку попал мой мяч. Медведь как-то дернулся, так люди делают, когда вода в ухо попадает, пошатнулся и покосолапил от меня к воде, мотая головой. Я за ним! Чо меня дернуло? Он повернулся ко мне, я смотрю – одного глаза у него нет, а единственный смотрит на меня, как у побитой собаки. Я схватил мяч, бросил и опять ему в голову угодил. И тут странная вещь случилась: он с копыт – брык, мешком упал и покатился по обрыву к морю. Я за ним бегу, но не успел – медведь мой в воду булькнул и ме-е-едленно так пошел ко дну лапами вверх. Во, дела! Сидел я ждал потом часа два, примерз весь. Думал, всплывет туша – вот мне тогда совсем об одежде беспокоиться не надо будет. Нет, не всплыл мишка.



Надо на мачте сделать наблюдательный пункт. Всегда так: вспышка мыслей, а потом – летаргия и меланхолия. После почти года одиночества вспышки посещают все реже и реже, меланхолия становится завсегдатаем.



Красавица. Блондинка. На волосах обруч с цветомигалкой. На нем надпись: «Даже мужу – только, чтобы забеременеть!» Это ее кредо. Ее право. Ходит, трясет полными грудями, широким станом, под лобок просунешь ладонь, аккуратные ягодицы, тонкие ноги, талия, гибкая. И вместе с тем, такой мощный стан. Центр тяжести не как у всех женщин, чуть выше пупка, а именно в его центре. Такое зрелое тело, аппетитное, на красивых ногах, стройных, точеных, зрелые груди протыкают жалами ткань, не скрывающую талии и бедер, а уж под ними-то, ноги, ноги, на шпильках непонятно как удерживающих эти груди, эти бедра. Это две женщины: одна – до талии, другая – выше, с огромными грудями. Соски: «Поимей меня, поимей, поимей!» И вход в нее точно снизу и там всегда сухо. Огромные бедра, глаза! Нет-нет... – три женщины! Каждая ляжка живет своей жизнью, круглая, задиристая, и сиськи фонтаном! «Ноги длинные, груди и брови вразлет!» Нет... – четыре! У лобка тоже отдельная жизнь! Арка там – Камаз проедет! И хочется проехать. Остановиться, вылезти из люка как раз под... и залезть в эту сухость навсегда. А какие сиськи! Нееет... – это шесть, семь женщин! А эти ее голени?! Хочется их гладить и гладить! Атласную кожу и кожу грудей и говорить: «Это мое-е-е!» А она будет: «Нееет – это мое-е-е!» И целовать эти соски, будто они – еще два входа. И никакой массы! Пушинка! Только мощные груди, тонкая шея, сиськи, талия, ноги с балюстрады. Вес читается в бедрах. Нет! Это тысячи, тысячи женщин. Особенно вот в этой прорези между бедрами, где весь вес – вес целомудрия. И мелкозернистая кожа ляжек сзади. Вспоминается, как Филя похожих ляжек касалась, а я думал: «Неужели и я смогу их когда-нибудь касаться-прикасаться? Как она смеет делать это так небрежно и обычно, как будто свое?! Эта красота, эти сиськи принадлежат миру! Эти движения тонкой шеи над массивным тазом с мощными бедрами принадлежит миру! Этот анти-человек, с главным снизу – где амфора зарождения жизни – принадлежит миру!



Такие сны у меня на Острове.



И опять я просыпаюсь «на мокром», и опять мой маленький, черный друг возлежит на мне и ублажает меня. Или я просто схожу с ума. Хорошенький сход с ума – каждому бы так. Если так пойдет дело – нахрена мне с этого острова уезжать и рваться на «большую землю»? Жратвы – по горло, баба – каждую ночь в виде моей маленькой, круглой негритянки. Воды – океан, ледники. Когда-нибудь крутые бизнесмены придумают гнать воду из ледников, чистую и девственную. Когда-нибудь крутые бизнесмены придумают гнать водку на этой чистой, как слеза воде. Вернусь, если вернусь, – продам эту идею (как его? – ноу-хау!) – какому-нибудь финансовому монстру, воротиле. Но только не в Рашке, а где-нибудь в Исландии.



Надо заняться лыжами. Связать их, швы вдоль движения, из трех кусков фанеры.

Льды одинаковой прочности – колются и налезают друг на друга, а разной – слабый крошится более прочным. Все как в жизни, но перебираться труднее через колотые льды.

Пойти бы по льдам, зная точный обратный курс на Остров. Может, я дойду до Большой Земли, да и вернусь обратно. Ночью спать не могу – кто-то шепчет «Иди, иди, иди…»



Льды зеленые. Небо зеленое.



Ложусь в спячку. К ебеной матери эти походы! Никуда я не пойду больше – сдохну здесь, на острове – по крайней мере, может, похоронят потом по-человечьи! Имя свое на всех бумажках и стенах написал – опознают потом.



И к черту этот глупый мяч – каждую ночь с ума меня сводит – и нашептывает, и нашептывает, и нашептывает – иди! иди! иди!!! вперед к Большой Земле! Да у меня тут тушенки на десять лет, вода – чистейший лед! Нет! Не пойду! Устал! Забросил мяч нахрен подальше в барак с углем. Он черный, смешался с кусками – не отличишь. Пусть попробует черной жизни. Посмеялся. Какой-то кусок говна пытается мной управлять. Даже бабой для меня стал, чтоб меня ублажить. Лишь бы я пошел с острова по льдам хрен знает куда.

Даже герыч так не вставлял!

Ведро на мачте, на антенне висит, так что если что – братки увидят, что жив и оставят в покое. Только вот не появляется никто совсем – забыли что ли про меня? Так и буду все шесть лет их вертолета ждать? Буду жить здесь, сколько надобно – год, два, десять. Приеду – а в СССР – коммунизм!



За окном льды. Чайки на льду деловито разделывают рыбу, не глотают. «Кхыы-ыырр! Вкусно, как нерпа!» Живу в убогой сауне, потому что совсем обленился – неохота топить дом, особенно наблюдательную веранду. Оранжерея замерзла. Был в спячке. Знал, что все мои растения замерзнут. Все было пофигу. Даже дверь не закрывал на засов.



Я воткнул в Остров на западном побережье шесты с нарвалами. Воняют. Медведи сбегаются, как мухи на дерьмо. Медведей сейчас я бью голыми руками. Ударить выше центра тяжести и подставить подножку. Провести болевой прием. Умертвить голодом. Есть еще варианты: поднырнуть под лапу и потянуть с подножкой сзади, подпрыгнуть и нокаутировать (лучше ногой), пролетая мимо схватить за шею. Последний вариант наиболее продуктивный, но очень сложный. Медведь, как правило, бьется головой об лед. Но это только в том случае, если медведь идет на тебя лоб в лоб.

А они, гады, теперь меня боятся и убегают.



Господи! Неужели у тебя было запрограммировано, что я буду ТАК крут?!



Прочитал свою последнюю запись в дневнике. А ведь я с ума сходить стал! Все-таки мячик прав – надо отсюда сваливать, пока в снежного сумасшедшего человека не превратился.



Продольные мешки потребуют основания (наверху) для них и дополнительных поперечин и укосин. Это еще пятьдесят килограммов. Сами мешки из утонченной скребком кожи потянут на сто кило. Это не парус из чешуи. Сделать из такого обилия дерева сани уже легко. Итак, сани-катамаран будут весить сами по себе двести пятьдесят килограммов.

Тот, кто хоть раз надувал матрац, знает, что даже обычные мешки, длиной в пять метров и диаметром семьдесят-восемьдесят сантиметров, а то и девяносто, чтобы отношение длины к толщине было нормальным в 1/5 или 1/6, надуть очень сложно. Тем более с давлением в две-три атмосферы. Поэтому, я подумал, что придется тащить вперед лебедку килограммов в сорок, забуривать ее в лед, и подтягивать весь этот груз. Топливо, лебедка, пища, навигационные инструменты, даже без гарантии, что удастся по ним выйти обратно на Остров, увеличат вес саней еще на сто-двести килограммов.



Нет, ребята, пулемета я с собой не возьму. С таким грузом саней я и сотни километров не пройду. Надо налегке идти – саквояж с сушеным мясом и мячом. И все будет хо-ро-шо.



Дождь. Постоянный дождь со снегом уже третьи сутки. Мой Остров утонет. Не видно солнца, хотя оно и не прячется за горизонт. Иной раз не знаешь – вечер или утро. Перебрался на веранду. Шлепает очередная утица. Они часто падают с камней. Лебеди, чистики и гуси на суше ловчее. Кайры – вообще амфибии. Говорят, что чайка-бургамистр расхаживает важно, что ее за это так и назвали. Бред. Такой же бред, как красота полярных сияний. Примитивная, простая цветомузыка шестидесятых. Да и цвет-то только один – зеленый. Все его переливы, от травы, до зеленки и аквамарина. Сначала думал, что у меня глюки, что я стал дальтоником – вижу только один цвет! Или три – белый, черный, зеленый. Испугался страшно! Царапнул себе руку – кровь красная. Положил руку на черный мяч – точно, красная. Успокоился. А сияния все так-же изо дня в день – зеленые. Зеленое небо Севера. Ненавижу Север!



Нужно находить радость в полярных закатах сквозь тонкий лед, поставленных на ребро льдин. В золотых рассветах через этот же лед. В крике чаек.



Мальчик Кайре (за точность имени не ручаюсь, потому, как сегодня вспомнил, кто написал Гулливера). Что-то с памятью моей стало… «Насчет Южного Креста в небе – это, конечно, шутка. Когда будэшь дэлат шашлик из этот нэвэста – нэ забуд пиригласыт…



Переписать бы этот дневник, чушь собачью эту - жаль, стереть нечем …



Так вот, мальчик Кайре закатывал китовые усы в рыбий жир и его шариками травил медведей. Жир таял, усы вставали комом в горле. Это было в рассказе Джека Лондона.

А я метал и метал мяч, как камень из пращи. Только верный и мощный бросок позволит превратить охоту в удовольствие. С таким броском можно охотиться и на нерпу, и на кита, и на моржа, и белуху, и касатку. Сейчас, после того, как я завалил моего постоянного белого посетителя. Эх, сейчас бы его шкуру взамен моего убогого папье-маше. Арбалет ненадежен, из-за необходимости взводить его. Убойный лук огромен. Если медведей несколько, выручит только мой мяч.



Сильнее выдумки Койре только свинцовый шарик в лоб. Если бы у чукчей был свинец, то, может, за тысячу лет они бы такой снаряд и придумали. Еще лучше – стальной, с ртутью. Сантиметров пять в диаметре. Но, поскольку шаров у меня нет, и не предвидится – со мной мой маленький, черный друг Кулуангва. Он мне и шарик, он мне и баба, он мне и спаситель, он мой единственный собеседник. И он меня зовет ежедневно в поход, в поход, в поход. А я его постоянно спрашиваю, каждый Божий вечер: зачем, зачем, зачем? А уходить надо – все мозги мне прожужжал, черный обормот.

Вот думаю, сколько раз меня от наркоты пробовали излечить, вытащить из объятий опия и герыча! Катюха от меня ушла через это. А выход то простой, просто ларчик открывается – на острова необитаемые, на полярные станции заброшенные надо всех выкидывать и – полная, безоговорочная изоляция.

Даже и не тянет меня совсем. А как подумаю иногда, представлю эту иглу – такая тошнота к горлу подступает…

Вернусь – клинику свою открою! Пацанов на улице буду отлавливать, колом по башке, для их же добра - и в тайгу, на заимку, или на остров какой-нибудь, на озерах! Чтоб сам выживал в таких условиях! Месяцев на дцать – только пусть родители хавку оплачивают. Очереди будут ко мне стоять!

Вернуться бы, столько жизней спасу!

Круче всего отсюда выбраться только на воздушном шаре. Ветры южных румбов (моряки говорят «ветрА») в мае, где-то два-три дня, идут сплошняком, как кета на нерест.

Случалось вам видеть, как напуганная ударом грома, кета выскакивает из воды?



Романов откинул капюшон, усмехнулся, вспомнив своего старого знакомого из Екатеринбурга Женьку Ройзмана. «Да, Женя, Первушин-то опередил тебя с идеей борьбы с наркотой! И ведь тоже из Свердловска, города без наркотиков!» Он тряхнул еще раз разболевшейся головой, луч фонарика заметался по палатке. Профессор Захаров недовольно заворочался. «Ничего, ничего, потерпишь, – подумал Андрей, – где бы ты сейчас был со своими теориями, если бы я не спонсировал эту твою научную экспедицию? Изучал бы статуи по музеям истории, на докторскую точно не потянул бы».





ГЛАВА 31




20°40’12” N

88°34’10” W

Чичен-Ица, Полуостров Юкатан, Мексика.

21 декабря, 1520 года.

Кулуангва, широко раскрыв глаза и все еще улыбаясь, замер в центре поля. Боевая раскраска окончательно размазалась по лицу. Он походил на статую, и только темные глаза его блестели, но не страхом, а каким-то отрешенным, бешеным восторгом. Игроки обеих команд, склонив головы, разошлись, оставив его в одиночестве. Пыль медленно оседала на камни. Из всей толпы Кулуангва на мгновение выхватил взглядом Толану, тяжело навалившуюся на плечо матери, сидевшей подле нее. Она с беспокойством, неотрывно глядела на него. Толпа же взвыла от восторга – сегодня все упьются, если не водой, посланной Богами, так хотя бы зрелищем пролитой крови в честь Бога Чаака.



Тон Гуха! Неистово забили барабаны. Пестрая масса на ступенях стадиона качалась из стороны в сторону, увлекаемая их диким ритмом. Жара колыхалась над телами густыми волнами. Даже ночь не принесла облегчения пересушенному воздуху. Некоторые в толпе уже не двигались, не выли, не кричали, а, беспомощно повиснув на ограждениях, лежали бездыханно. По всему периметру огромного стадиона теперь пылали сотни факелов, оставляя в спертом, ночном воздухе запах горелого масла.



Кулуангва, не отрываясь, смотрел, как жрец, медленно раскачиваясь и освещая себе факелом дорогу, иногда коротко подпрыгивая на полусогнутых, сухих ногах, приблизился к плоскому, идеально отполированному за столетия, камню, на котором на спине лежала без движения Толана. Четверо воинов, в тяжелых резных масках с окрашенными в голубой цвет телами, удерживали ее за руки. Но в этом не было необходимости. Лишь изредка она еще поворачивала голову, не открывая глаза, и глубоко дышала. Грудь ее неровно вздымалась, и Кулуангва всем нутром чувствовал, как бьется в утробе матери маленькое существо, их с Толаной ребенок, до рождения которого оставалось всего пол-луны.



Кулуангва дернулся, пытаясь вырваться из железных захватов, но получил лишь жесткий удар палкой по впалому животу.

– Не торопись и твое время придет, – бесстрастно сказал один из державших его воинов. Но, видя, как вокруг камня с его женой зажигают шесть факелов, Кулуангва забился так, что все четверо воинов Видения с огромным трудом удерживали его прижатым к отшлифованной поверхности. Сколько раз Кулуангва видел эту сцену, находясь на трибунах. Шесть зажженных факелов означали, что обряд подходит к своей кульминации. Сколько раз он сам падал в экстазе при последних словах жреца перед святым действом. И вот, похоже, пришел черед увидеть это все с другой стороны. «Но, почему Толана? Причем здесь моя жена и маленькое существо, которое вот-вот должно появиться на этот свет, созданный нашими Богами?».



Воины быстро разорвали и сдернули с Толаны одежду. Ее живот горой возвышался над распластанным телом. Двое мужчин растянули и удерживали женские руки, крепко прижав к теплому камню. Толпа бесновалась на трибунах. Сквозь толпу пыталась пробиться старая мать Ма-Ис, но ее чуть не затоптали. И сейчас она валялась в пыли под ногами бесформенной кучей старого тряпья. Кулуангва с ужасом, не веря своим глазам, наблюдавший за всем действом, из последних сил попробовал рвануться из жесткого захвата крепких рук, но получил короткий удар плоской стороной каменного топора по голове и на несколько мгновений потерял сознание.



Вак Балама, тем временем, подошел к лежавшей на камне Толане, рывком срывая с себя голубую накидку, оставив на себе из одежды лишь широкий, кожаный пояс под грудью, удерживаемый двумя узкими ремнями поверх истерзанных порезами плеч. Ожерелье из коралловых украшений тоскливо звякнуло на шее. Вак Балама запрокинул голову и поднял пустые глаза в небо. Затем положил руки на колени Толане и резко раздвинул ее ноги.





ГЛАВА 32




34°39’12”S

58°20’14”W

Буэнос-Айрес, Аргентина.

Декабрь 1972 года.



Темный силуэт резко отделился от грязной стены дома и, разболтанной походкой направился к Диего, который, поначалу, не обратил на него никакого внимания. Вышедшая луна осветила незнакомца. Это был Энрике Рыжий. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

– Ну что, короед, пришло мое время выполнить свои обещания, сломать тебе ноги. А свои обещания, сука, тем более, – данные принародно, я всегда выполняю.

Рыжий надвинулся на мальчика, он был почти вдвое выше Диего.

– Что сжался, щенок? Думаешь выпросить у меня прощения? Нет, сволочь, твое время в футболе кончилось. Не начавшись, хехе...

Диего, крепко вжимая в грудь Кулуангву, почувствовал его резкие электрические уколы. Рыжий медленно вытащил из-за спины короткий обрезок трубы. Первый удар был неожиданным, ибо мальчик все еще тешил себя надеждой, что дальше запугиваний дело не пойдет. Удар разбил Диего носовую кость. Как подкошенный, он упал на брусчатку, не в силах даже кричать от ослепившей боли. Кровь фонтаном хлынула из обеих ноздрей, но мальчик этого уже не чувствовал, он потерял сознание. Очнулся он через несколько мгновений от сильных пинков. Сжался в комок и постарался прикрыть голову руками от сыпавшихся как град ударов.

– Ну, что, сука! Сейчас я тебе переломаю и выдерну ноги, чтобы ты навеки забыл, как ходить по земле. Будешь ползать, как червяк, и носом толкать перед собой свое черное круглое дерьмо.



Пинать Рыжий умел. Удары его были резкие и тяжелые. Казалось, однако, что они не приносят никаких результатов, ибо Диего лежал, не двигаясь, не выдавая себя ни слезами, ни стонами. Он лежал в своей черной крови с закрытыми глазами, не подавая признаков жизни. Рыжий, похоже, порядком устал от экзекуции. Остановившись, он ногой перевернул Диего, чтобы убедиться, что тот дышит. Диего лежал, поджав колени к голове, прикрывая Кулуангву. Увидев, что веки обоих глаз, под которыми уже расползался огромный синяк, слегка подрагивают, Рыжий презрительно сплюнул на мостовую.

– Как два черных дерьма, – напоследок бросил он, и, повернувшись добавил, – еще раз увижу тебя на поле – убью! Теперь ты знаешь, – я свои обещания выполняю, гаденыш! Скажи спасибо, что не отрезал тебе уши, урод! Не дай Бог, ты еще раз захочешь играть в футбол! Узнаю, убью!

Он наклонился над бездвижным мальчуганом, вытащил из кармана тонкий раскладной нож, и, раскрыв его, резким движением отхватил у Диего кончик мочки левого уха.



Словно почувствовав, наконец, что все происходящее его тоже касается, весь залитый кровью, льющейся из носа Диего, Кулуангва вдруг отозвался на слова Рыжего ощутимым электрическим разрядом. Не открывая глаз и не поднимаясь на ноги, Диего слабо оперся на левую руку, и медленно, как во сне, бросил правой мяч во след удаляющемуся Рыжему. Со стороны могло показаться, что мяч, зажатый в руке, сам потянул эту руку в воздух. Рыжий даже не успел обернуться. Точно пушечное ядро, мяч ударил в рыжий затылок. Он ударил с такой силой, что оторвал тело от земли. Пролетев вперед несколько метров и ударившись о стену дома, подросток сполз на землю. Внезапно открыв глаза, Диего пополз к Рыжему. Он взял мяч, ставший холодным и тяжелым, встал на колени и – размеренно и монотонно – начал бить мячом своего мучителя по голове. Остановился он только тогда, когда голова противника напоминала кровавое месиво. Лицевые кости Рыжего были вмяты внутрь. В образовавшуюся вместо лица дыру, залитую кровью, Диего, как в вазу, вложил Кулуангву. Тут силы совсем оставили его и, заваливаясь на бок, он упал на землю.





ГЛАВА 33




45°27’57”N

9’11’21” E

Милан, Италия.

Май 1991 года.



В самолете Тейхрибу и Тихолапову продолжить беседу не удалось. Вернувшись в отель «Делле Назиони», что на Виа Каппелини, Родион Карлович, к своему удивлению, получил у консьержа записку от организаторов симпозиума с просьбой, по дороге в аэропорт, заехать в Университет и забрать какой-то забытый им пакет с документами для Международного Отдела при Министерстве Образования СССР. Времени почти не оставалось, поэтому Тихолапов предложил забрать вещи профессора, которые необходимо сдать в багаж, сократив, тем самым, время на регистрацию. Так и сделали. Родион Карлович оставил себе только небольшой черный «дипломат», как ручную кладь, а пару чемоданов загрузили в желтый Фиат с черно-белыми шашечками. Второе такси, вызванное предупредительным консьержем, ожидало профессора тут же перед входом.

– Знаешь что, Сережа, если я буду опаздывать, ты меня не жди, а иди на посадку, там, в самолете и встретимся. Одна просьба: почему бы тебе не взять мой саквояж в салон, как ручную кладь, он совсем небольшой, – попросил Родион Федорович, – там в нем мяч, а мне бы очень не хотелось, чтобы он достался грузчикам в Шереметьево.

– Не переживайте, Родион Карлович, так и сделаю.

– Ладно, пора ехать, увидимся в аэропорту.

Пожали друг другу руки, похлопали по плечам, разошлись.



Когда Родион Карлович сидел в душном такси по пути в аэропорт, Сергей уже прошел регистрацию и находился в своем кресле 2В. Кресло 2А так и осталось свободным. Он поинтересовался у бортпроводницы, что будет с местом отставшего пассажира и получил успокоительный ответ, что поменять билет этого класса будет совсем не сложно. Услышав это, Тихолапов попросил разрешения пересесть на свободное место – с детства любил сидеть в самолете у окна – и легко таковое получил. «Странный, все-таки этот Доктор Живаго. С его-то знаниями, да профессорским шармом, давно бы уже остался здесь, на Западе, и жил бы тут припеваючи. Он, небось, и не знает, что студенты за его лекции здесь в Милане платили почти по сотне баксов. И аудитория была всегда битком набита. Ну, не от мира сего! Даже если и по контракту бы работать, все лучше, чем у нас в Универе гнить. Сидел бы себе, итальянских белла рагацци бы разглядывал, глядишь, и выскочил бы за одну-другую. Не старый еще, хоть и не петух в соку, а масло в голове есть, и сахар в сахаровницах. Нет ведь, надо ему к новому учебному году подготовиться... Не, а я – все! В следующую поездку – остаюсь по любому, хватит уже в любовь к родинке играть. С Леськой вот только распишемся – и валить надо. Скоро под ружье – и вперед на какую-нибудь новую гражданскую войну на Кавказе! Нет-нет. Надо валить, любой ценой». Такие примерно перекатывались мысли у Сергея Тихолапова в голове, пока «Боинг-737» авиакомпании «Алиталия», следующий рейсом 065 Милан-Москва, тяжело поднимался в серое, дождливое небо Италии и брал курс на восток.



Борт временами судорожно подрагивал, иллюминаторы заливал проливной дождь. Трясло прилично, до тех пор, пока серебристая машина, взрывая низкие облака, не вынырнула в высокое чистое закатное небо. Тихолапов сидел в салоне первого класса и все тяготы турбулентного взлета компенсировал бесплатным коньяком Courvasier. Восемь чуть более широких кресел, отделенных во время полета от простых смертных голубой занавеской, внушали советскому гражданину благоговейное почтение не только к западной системе ценностей, но и к себе. Университеты Европы охотно пользовались своими бюджетами, чтобы максимально смягчить путешествия советского преподавательского состава в страны загнивающего капитализма, вдруг раскрывшие им свои объятия накануне перестроечной лихорадки. Полет первым классом, видимо, считался первым и необходимым шагом по взламыванию железного занавеса. Сергей взглянул на лежавший в соседнем кресле саквояж профессора и, поморщившись, как от лимона, мысленно вернулся к их «заумной» беседе в пиццерии. Вспомнил, как, подсмеиваясь над Доктором Живаго, иронически вопрошал:

– Но, Родион Карлович, Вы хотите сказать, что мяч, который Вы приобрели за 10 лир проезда на автобусе к старьевщику – один из тех шести мячей, образовавшихся на Юкатане в момент взрыва невыясненного огненного шара в пятом веке до нашей эры? И что же Вас в этом убеждает? И как он вообще оказался в Италии?

– Нет, конечно, на сто процентов я это утверждать сейчас не берусь. Пока не сделаю в Москве кое-какие анализы и исследования. Н-но – чем черт не шутит? Один из мячей, кстати, находится в Соборе Святого Павла в Лондоне. Несколько раз выставлялся в Британском Королевском Историческом Музее. Но Собор так никогда и не отказался от мяча, несмотря на множество запросов правительства о передаче его в государственную собственность. Держат его в подвале, в страшном секрете. Никому не выдают и даже не показывают. Так что, – вряд ли то, чем я завладел, – этот, английский мяч. Его, между прочим, в 1674 году подарил королю Карлу Второму сам «Флибустьер Британии номер один» – мистер Генри Морган, занимавшийся морскими грабежами и получивший от Карла титул Сэра и восстановление его в должности заместителя губернатора Ямайки. Мяч этот достался Моргану при крайне интересных обстоятельствах. Почти что «в наследство». Во время сражения за Панаму. После захвата пиратами острова Санта-Католина, испанский отряд, гнавший перед собой огромное стадо быков, выступил против нескольких сотен флибустьеров, которые в земном, не привычном для них сражении стояли, что называется, «свиньей». С помощью диких животных, передовой отряд испанцев, пытался проломить оборону английских головорезов. На головном быке испанского тарана сидел старый индеец, по описанию «смерть-смертью» – кожа да кости. И, тем не менее, в широком броске он забросил далеко вперед, в сердцевину отряда пиратов, небольшой каучуковый мяч. Мяч, случайно или нет, попал точно в ладони Моргана, выбив у него из рук кружку его любимого рома. Что случилось потом, – не совсем понятно. По историческим документам, дикие панамские быки вдруг остановились, словно вкопанные, потом, как послушное стадо, отошли в сторонку и стали пастись на свежей травке. А Генри Морган, со своей бесшабашной командой, жестоко расправился с противником. Испанцам пришлось ретироваться в море, едва успевая жечь и взрывать в Панаме хоть что-то, чтобы не оставить это англичанам.

– Одним словом, власть в регионе надолго перешла к английской короне, где она, я имею в виду власть, так и находится, в сущности, по сей день?

– Ну, самое интересное не в этом.

– А в чем же, дорогой профессор? - Сергей усмехнулся, услышав, что сам пытается подражать доктору Ватсону.

– Дело в том, что в Англии тогда уже существовала игра в мяч, очень похожая на футбол, естественно менее жестокая, но невероятно политизированная.

– Коммунисты против беспартийных...

– Да, почти что так, дорогой мой Сережа. Мяч, который привез в Англию Генри Морган, оказался, по каким-то, понятным и объективным тогда, причинам, в кладовых, особенно охраняемых драгоценностей королевской семьи. И вот, члены королевской семьи мужского пола, подозрительно быстро и, я бы даже заметил, фанатично, пристрастились гонять этот мяч по своим обширным газонам, забивая друг другу голы. И, естественно, через слуг или как-то иначе, это великосветское развлечение мгновенно ушло «в народ». Только вот народ английского королевства играл уже совсем другими мячами. Во времена бунтов и войн противоборствующие стороны играли в узких улицах городов отрезанными головами противников. Когда одна голова была всмятку, отрезали другую голову, у следующего пленника, и игра продолжалась, под всеобщий смех, до полного восторга и умопомрачения. Есть несколько сведений, что Стоун Хэндж, эти «правильные» нагромождения каменных глыб, собирал футбольные команды на своем «поле». Там, меж глыбами, под оглушительные крики, тогда уже существовавших фанатов, забивали голы этими отрезанными головами в створ между каменными надолбами. И, кстати кельтский крест, тибетская, а затем и фашистская, свастика в круге практически копируют символ мяча у майя. Из кельтов мало кто тогда считался с правилами. В каждом округе и даже в каждой деревне в футбол играли по-своему, кому как нравилось.



Это был, так называемый, футбол толпы, в который действительно играли огромные толпы. Они поднимали дикий гвалт, приходили в неистовое состояние, крушили городские заборы. Нередко игра оканчивалась, как я уже говорил, резней. Эта игра стала таким народным бедствием, что были приняты строгие меры. Эдуард I издал указ, запрещавший играть в футбол на улицах Лондона. В указе говорилось, что-то типа: «В виду того, что в городе создается много беспорядков из-за игры в большой мяч, которая уже сама по себе величайшее зло, противоугодное Богу, мы распоряжаемся от имени Короля и запрещаем впредь играть в футбол в крупных городах, под страхом заключения в тюрьму». А его потомок – Эдуард III – пошел еще дальше. Он просто установил за игру в футбол смертную казнь. Но никакие запреты не помогали. Мяч продолжал кататься в кровавых лужах, игры продолжались. Они представляли ужасающее зрелище. С каждой стороны участвовали сотни человек. «Матч» начинался в одиннадцать утра и продолжался до пяти часов вечера. Излюбленным местом игры была, кстати, площадь неподалеку от собора Святого Павла. Во время игр, над куполом собора обыватели наблюдали яркое зеленое свечение. Даже во время проливных лондонских дождей.

– Это свечение, прямо как заколдованное, ходит там, где играют в мяч.

– Да, я, конечно, обратил на это внимание. В прошлом году, во время нашей традиционной конференции, был недалеко от Лондона, в местечке Хитчин. Там находится интересный и уникальный в своем роде музей футбола. Среди его многочисленных экспонатов есть документы о том, как короли постепенно меняли свое отношение к футболу. И как они, наконец, стали не прочь посмотреть на это зрелище. В смете расходов шотландского короля за какой-то год тринадцатого века добросовестным бухгалтером записано, что «Футбол для короля» обошелся в 2 шиллинга. Серьезные деньги по тем временам! Даже сам основатель британской демократии Оливер Кромвель поигрывал в мяч. Только, почему-то – в одиночку, без свидетелей. В подвалах собора Святого Павла. А к середине прошлого столетия, в основном, уже сложились все современные правила игры в футбол. С 1860 года в Англии впервые стали устраиваться футбольные соревнования, которые собирали целые города в качестве болельщиков.



Тихолапов ясно увидел перед своим внутренним взором, как профессор немного помолчал, опустив голову на грудь, словно разглядывая крошки на скатерти, и продолжил, поправляя дорогую оправу очков:

– Собственно, о времени, когда возник футбол, можно сказать только приблизительно, потому что этот момент нигде и никем документально не зафиксирован. Но и те обрывочные и разрозненные сведения, что дошли до нас, позволяют заключить: катание мяча было широко распространено еще в глубокой древности. Мяч делали из шкур домашних животных или из пузырей. Под руку шли все возможные приспособления, лишь бы мяч был похож на то, что пришло в страну в качестве оригинала. Такие мячи впервые появились в древнем Египте, приблизительно две тысячи лет спустя, после упоминания в летописях майя о «шести черных зернах будущего», о шести мячах. Популярность мяча объясняется не только тем, что он очень удобен для многих игр. Некоторые древние народы считали его священным символом Солнца. У египтян игра с мячом была самой уважаемой и достойной из всех других игр. Мяч считался очень дорогой вещью, его даже клали на могилу покойника, если тот при жизни был игроком. Известно, что Рамзес был похоронен с мячом в могиле. Мяч, после обнаружения пирамиды, кстати, так и не нашли. Примечательно, что в клинописях, сообщающих, что фараон похоронен с мячом, над пирамидой показана дуга, а рядом всего одно объяснение – «зеленое небо». Где-то мяч этот все еще там, в пирамиде, так как пирамида до сих пор не стерлась песком времени, в отличие от многих других пирамид Египта. Но это только мое предположение.

– Да, уж. История – удивительный мир загадок!

– Вот, знаешь, на острове Самофракия, что в Эгейском море, несколько лет назад археологи нашли глиняную табличку, относящуюся к 2500 году до нашей эры. На ней изображен черный мяч! Ученые считают, что это самое древнее, из дошедших до нас, изображение мяча на Европейском континенте. На той же табличке изображены моменты спортивных игр, напоминающих игру в футбол. Значит, древние греки, уже тогда, знали не одну, а несколько игр с мячом. Более поздние древнегреческие барельефы, сделанные за 600—500 лет до нашей эры, подтверждают это предположение. Однако футбол – как игра в мяч только ногами – был доминирующей игрой.

– Странно, ведь есть масса других состязаний с мячом, где работают руки, и только руки.

– Мне кажется, тут есть момент, связанный с чакрами тела.

– С чем, простите?

– С чакрами. У нас в Союзе не многие знакомы с этой теорией индийских буддистов. Я и сам не очень хорошо с этим знаком. Однако, из семи основных, так называемых чакр, верхние связаны с головой и осознанной мыслью. А нижние – только с физической активность, спортом и сексом. Именно эти чакры выделяют наибольшее количество сильной, «звериной» энергии. Той, что более всего притягивает огромные массы людей.

– И что?

– А вот что. Футбол – это неконтролируемое мозгом действо. Тело человека, футболиста, во время игры живет вне и независимо от сознания...

– как материя…

– ... вот-вот, когда находится в процессе игры. Если посмотреть на фотографии футболистов во время матча или удара по мячу – лица у всех совершенно отрешенные, словно их нет в этой игре в данный момент, они где-то далеко. Футболистов в такие моменты легко спутать с дебилами, с идиотами из сумасшедшего дома. Словно вся их задача и предназначение в этом мире заключается в том, чтобы посредством этого удара вызвать как можно большее количество энергии и криков на трибунах. Лишь после совершения удара или гола они возвращаются в прежнее, человеческое состояние: улыбаются, кричат, обнимаются с товарищами, плачут и смеются.



Знали эти игры и в других странах. В Китае в футбол играли еще раньше, чем в Египте. Там эта игра называлась чжу-чу. Примерно в пятом веке до нашей эры она стала практиковаться как одно из средств военной подготовки. Сохранились архивные документы, которые дают представление о правилах игры. Они отличаются от мексиканских правил, но главная задача – все та же. Забить гол и насладиться победой. Между двумя бамбуковыми палками натягивалась шелковая цветная сетка. Это были ворота. Они имели в высоту около трех метров. Китайцы гордятся, что это от них игра в мяч перекочевала в Японию. Из летописей, впрочем, известно, что за триста лет до этого, японцы уже играли в мяч. Там игра называлась кемари и поначалу тоже связывалась с исполнением религиозных обрядов. Один из которых – отрезание пальцев. Проигравшие отрезали пальцы, склоняясь над мячом. Долгое время историки не могли понять по рисункам и акварелям, над каким предметом самураи, а, в нашем случае, просто игроки в мяч, отсекают себе мизинцы таким образом, чтобы кровь из раны лилась на этот предмет. Это стало понятно при сравнительном изучении древнеяпонских летописей и древнекитайских акварелей, когда выяснилось, что первый в мире международный матч был проведен за несколько тысяч лет до нашей эры, между Японией и Китаем. Китайцы выиграли, а японская команда, все до одного, лишились мизинцев, окропляя маленький, черный мяч. По прибытию в Японию вся команда была казнена императором. Всем отсекли головы, которыми после этого несколько дней играла императорская челядь, пиная и перекатывая их из угла в угол по императорскому двору.



– Ну, ладно, это Азия, у них там – дела темные. А в Древнем-то мире, до цивилизованной Европы как было? Все-таки, зарождение всего.

– Да, Европы тогда еще и в помине не было, а Античнось, это лишь отголоски азиатского восхождения.

– Как это?

– Не хочу углубляться, но скажу тебе, мой друг, что когда Тамерлан, на пути в Европу, покорял народы, то в качестве одной из дарственных своим воинам при захвате городов, он давал разрешение, кроме разграблений и насилий, играть в футбол головами казненных. Во время же боевых походов, по свидетельству немногочисленных манускриптов, над шатром Тамерлана всегда висело удивительное зеленое облако. В виде полумесяца, словно купол, как защита от злых сил. Позднее этот ярко-зеленый цвет переместился на знамена Тамерланова войска, как символ удачи в боях и символ побед. А на некоторых знаменах появились, кроме всего прочего, и полумесяцы. Надо сказать, это свечение исчезло сразу после остановки орды в районе нынешнего Уральского округа. Там есть такое интересное местечко под названием Аркаим. Наш университет, кстати, начал там свои раскопки совместно с частными любителями поживиться старинными изделиями. Так вот, по утверждениям некоторых моих коллег, именно после остановки в этом городище, орда внезапно ослабла. Начались распри и все такое. Будто все, что необходимо было сделать, они сделали. Орда, конечно, поперла вперед, но сил, как прежде, уже не было. Сдулись.

– Да, интересно…

– Ну, а если об античности, то у греков футбол назывался фенинда, у римлян — харпастум. Харпастум часто превращался в драку. Эта игра почти всегда доходила до кровопролития и убийств. И, тем не менее, она пользовалась поддержкой римских властителей. Юлий Цезарь и Марк Аврелий всячески поощряли такие игры и устраивали в честь игроков торжественные празднества. Философ Сенека, если помнишь такого, писал, с отвращением, что его соотечественники, вместо отдыха в спокойствии и тишине, носятся в тучах пыли, ударяя ногами по черному мячу. Футбол оказался живучим, он упорно переходил из века в век. В шестнадцатом веке без этой игры не обходилось ни одно празднество. К тому времени сложились уже более или менее устойчивые правила игры. Даже книги стали писать о футболе. В одной из них, например, говорилось о том, что мяч должен весить немного больше десяти унций.

– Это сколько, по-нашему?

– Около 300 граммов. Столько же примерно весит и наш маленький, мексиканский друг. Площадку для игры выбирали такой длины, чтобы даже очень сильный человек не докинул камень с одного конца на другой. По такому же принципу, кстати, делали поля для игры в мяч и сами майя. Выбирали самого сильного воина, и заставляли его кидать камень как можно дальше.

– Так, с этим ясно. Но где же остальные пять мячей?

– Где все остальные мячи, одному Богу известно. Кстати, каждый из шести мячей был заклеймен, словно животное, особым знаком. И это – мое последнее, самое веское доказательство, помимо того, что у меня перестала болеть голова и призыва «Тон Гуха», «пора». Вот это клеймо, видишь? – и Родион Карлович, вытащив из саквояжа мяч, протянул его через стол, показывая едва заметный черный квадрат, более напоминающий китайский иероглиф. – Клеймо, выжженное на мяче, имеет явно мексиканские корни. Оно, если я не ошибаюсь, изображает Змея Видения и Солнца. На языке майя он – Чаак. Он подробно описан в книге религиозных последователей «Чапат». Именно в честь него и проводились все футбольные состязания лучших спортсменов племени.

– Постойте, постойте, Родион Карлович. Не это ли название взяла себе подпольная организация майя, сумевшая сохранить три оставшиеся книги из Великой Библиотеки?

– Совершенно верно, мой друг. Кроме того, если верить легендам, эти шесть мячей действительно обладали какими-то уникальными мистическими свойствами. Например, они могли останавливать сильнейшие кровотечения, очень быстро заживлять, затягивать глубочайшие и смертельные раны. Это, видимо, и был их «фантастический лекарь».

– И Вашу головную боль тоже этот мяч вылечил?

– Вполне возможно, вполне возможно... Мне сейчас важно все это по полочкам разложить – интересная научная работа может получиться.



Стюардесса принесла очередную порцию коньяка и блюдце с орешками. «Идите Вы в задницу, уважаемый профессор, со своим мячом и футболом, – Тихолапов зло тряхнул головой, – я, значит, так и буду курьером да переводчиком работать всю жизнь у таких вот сумасшедших. Вот приеду и выброшу этот саквояж вместе с мячом этим к чертовой матери, в Москва-реку. А сам скажу, что таможня не пропустила. Итальянская. И плакали зелеными слезами твои новые, никому на хер не нужные, псевдонаучные исследования». Под эти свои мятежные мысли и еще несколько рюмок коньяка Сергей заснул на оставшиеся часы полета. В хвосте салона в голос надрывался младенец на руках у дородной итальянки.

А дождь, казалось, неотступно летел вслед серебристой птице с зелено-красной буквой «А» на хвосте. То тут, то там, в далеких облаках под крылом самолета вспыхивали молнии, освещая, громоздившиеся друг на друга, кучевые горы. Здесь же, на высоте десяти километров было тепло и спокойно. Сергей проснулся от прикосновения к плечу. Миловидная стюардесса с унылым лицом попросила его пристегнуться. «Боинг» начал заходить на посадку. В момент поворота, за несколько минут до входа в облачность, Тихолапов прижался лбом к холодному стеклу, с удивлением наблюдая за облачными образованиями, более похожими на гигантские воронки урагана где-нибудь в районе Карибских островов или Японии, но никак не в Подмосковьи. Всполохи молний то и дело высвечивали многоярусные, многослойные серые горы причудливых форм облаков. Самолет же, бесстрашно завалившись на крыло, резко нырнул в это черно-белое, бурлящее море. Прыжок его вниз оказался настолько резким, что у Сергея подкатил к горлу твердый комок, перехватив на мгновенье дыхание. Ассистент профессора Тейхриба тяжело откинул голову в кресло и, закрыв глаза, не видел в момент входа лайнера в облачность. Не видел он и того, как сверкнувшая невдалеке молния словно застыла на несколько мгновений, окрасив небо над верхним эшелоном облаков в сюрреалистический цвет зеленки. «Нас немного потрясет, – сначала по-итальянски, а потом по-английски, как-то неуверенно объявил командир экипажа, – приносим свои извинения, но это капризы природы». Бортпроводницы пристегнулись, пассажиры закрыли глаза.



Самолет все глубже врезался в горы облаков. Его действительно стало сильно трясти, в белом киселе трудно было даже различить концы крыльев. Только ежесекундно мерцающий красный фонарь давал знать, что у этого лайнера еще есть крылья. Внезапный, сильный удар так жестко сотряс борт Алиталии, пассажирам показалось, будто самолет уткнулся в невидимую стенку. Сразу же потухло все освещение салона, а на полу зажглись двумя полосами лампочки эвакуации. Включилась какая-то однотонная, прерывистая сирена. Завопили пассажиры. От следующего толчка сверху посыпались кислородные маски. Это добавило ужаса. Все истерично замахали руками в надежде схватить эти бесполезные маски, чтобы обрести хоть какую-нибудь уверенность в болтающемся салоне. В хвостовой части заплакали дети, включилось аварийное освещение. Лайнер вдруг резко бросило вправо, из открывшихся от толчка багажных боксов посыпались сумки ручной клади. Панические визги переросли в один сплошной вой. На столик перед креслом бледно-зеленого Сергея, судорожно вцепившегося в подлокотники кресла, тяжело бухнулся саквояж профессора. И тут же командир экипажа объявил: «Дамы и господа, у нас складывается внештатная посадочная ситуация. Просьба приготовится к аварийной посадке. Опустите голову к коленям и накройте ее руками или упритесь локтями в спинку впереди стоящего кресла. Бортпроводникам занять свои позиции». Сергей непроизвольно обхватил пухлый саквояж и прижался к нему своей лысеющей головой.



Вынырнув из низкой облачности буквально в нескольких десятках метров над землей, поливаемый сильнейшим ливнем, «Боинг», тяжело покачиваясь, стал заходить на посадку к едва различимым в стене дождя огням взлетно-посадочной полосы аэропорта Шереметьево-2. До нее оставались считанные метры, когда сильный порыв ветра резко прижал машину к земле. Шасси царапнули бетон, вырвали с корнем из ограждения мотки колючей проволоки. Хлопнули, разрываясь, покрышки. Невероятными усилиями экипаж пытался удержать и выровнять лайнер в воздухе. Включили форсаж, стремясь вывести машину в горизонтальное положение. Но рваные задние шасси уже предательски коснулись грунта, поднимая столбы черной жирной от ливня грязи. Окончательно утратив баланс, всей своей тяжестью лайнер плюхнулся на передние шасси. Вылетев на бетонную дорожку, уже не подвластный рулям, с диким визгом идущей юзом резины, самолет волчком закрутился на мокрой и скользкой полосе. В следующее мгновенье его выбросило за пределы бетонки и потащило по свежескошенной траве в направлении ремонтных мастерских и складских помещений у периметра аэродрома. Скорость самолета заметно снизилась, но внутри салона пассажиров продолжало швырять из стороны в сторону, как тряпичных кукол. Внезапно стойка переднего шасси обломилась и, клюнув носом, взрывая фонтаны земли, «Боинг-737» ринулся прямиком к каменному ангару, выкрашенному в широкие горизонтальные красно-белые полосы.





ГЛАВА 34




20°40’25”N

88°34’31”W

Чичен-Ица, Полуостров Юкатан, Мексика.

21 декабря 1520 года.



Член жреца был огромен и уродлив. После множественных обрядов «рассыпания капель» с протыканием его шипом ската, он весь покрылся рытвинами, шрамами, рубцами и венозными узлами. Вздыбленный, расписанный – специальным составом из черно-розового коралла и известняка – красно-белыми полосами он, на глазах всего племени, сильно вошел в плоть бедной женщины. Барабаны задавали страшный ритм. Вой и пение трибун разрывали уши и душу рвущемуся на камне Кулуангве. Движения тела Вак Баламы совпадали с боем барабанов и воем толпы. Кроме этого жесткого ритма, в них не было ничего: ни страсти, ни похоти, ни удовольствия. Только стремление угодить взирающим на него с неба Богам.



Внезапно жрец дернулся и резко отступил назад. Вся нижняя часть его тела была залита кровью. Толана выгнулась и, последним движением своей жизни, с диком криком, высвободила из своей плоти маленькое существо. Воины крепко удерживали ее на краю, но было уже не нужно. Тело женщины обмякло, словно растеклось по камню. Вак Балама медленно подступил к мертвой, поднял короткий, широкий каменный тесак и резко опустил его. Голова Толаны с глухим стуком покатилась к середине, где, в особом углублении, стояла широкая ваза. На дне вазы покоился мяч. Тут же к камню подскочили два воина и подтолкнули обезглавленное тело женщины к середине, чтобы кровь из зияющей раны могла, не теряя ни капли, литься по желобу в приготовленный сосуд.



Нечеловеческий рык вырвался из груди Кулуангвы. Сила, с которой он поднял в воздух двух воинов, удерживающих его плечи, была чудовищна. Они отлетели, перевернувшись в воздухе, и ударились о камень, где по желобу стекала кровь Толаны. Двое других воинов отползли в сторону и, с широко открытыми глазами наблюдали, как Кулуангва медленно встал и направился к обезглавленной жене. Жрец не сдвинулся с места, но цель Кулуангвы была другой. Он подошел к столу жертвоприношений и совершенно мертвым, пугающим взглядом окинул обезглавленное тело жены. Глиняный сосуд, в котором были голова и мяч, уже на четверть наполнился кровью, скрывая черный пористый шар в красной, тягучей жидкости. На самом краю, связанный с телом матери пуповиной, лежал кровавый комочек. Наклонившись, отец прижался к маленькому телу. Толпа выдохнула очередной стон ужаса, считая, что Кулуангва, превратившись в дикого волка На-Зуа, готовится съесть добычу. Одним укусом отец разорвал пуповину и освободил ребенка. Приложил кровавую плаценту к своей груди. Из глаз его выкатились первые и последние слезы. Перегнувшись через край жертвенника, Кулуангва поднял отсеченную голову Толаны и тоже прижал ее к своей груди. У него вырвался глубокий утробный стон, от которого вздрогнул даже бесстрастно стоящий в двух шагах Вак Балама. Кулуангва оглядел стадион, толпа безмолвствовала, и, казалось, даже не дышала.



Повернувшись всем телом к Вак Баламе, Кулуангва заговорил:

– Ты обещал нам, что мы встретимся, жрец. Что ж, докажи это! Когда наша кровь, моя и того единственного, что у меня было под небом наших Богов, соединится вместе в этом сосуде, мы встретимся в их обители – Шибалбе! И ничто не разделит нас более. Наша смерть станет концом нашей дороги, концом страха жизни. Но прежде чем мы все трое уйдем от вас, я, Кулуангва, заклинаю это место и этот мяч! – он замолчал на несколько мгновений, чтобы продолжить с усиливающейся страстью – Мяч и я – отныне – одно целое! Он стал мной, я – Кулуангва – им! Все силы и разум людей, отдавших ему свою кровь – отныне мои. И его. Все – наше. Вся сила этого мира и мира наших Богов перейдет к тому, кто когда-либо станет частью этого мяча. Силы обеих сторон будут расти по мере проникновения их любви друг в друга. И мы станем навечно семьей по крови. Но горе тому, кто попробует восстать против нас! Горе любому, кто встанет на нашем пути в достижении Священной Цели. Жертвой станет все и вся, кто встанет поперек Пути. Мы не песок, – мы можем идти против ветра и бороться с ним, пока хватает сил.



Казалось, обезумевший от горя мужчина не знает, что он говорит и делает. Но Вак Балама стоял неподвижно и неотрывно глядел на Кулуангву. Этот простой воин Чичен-Ицы дословно повторил слова, написанные в Священной Книге. То, что простой воин, как Кулуангва, никогда не мог даже близко приблизиться к ней, а тем более прочитать древние письмена, не вызывало сомнений. А значит, действительно, пришел тот час, когда пора уходить. И Балама даже не пошевелился, не дал сигнала воинам, в изумлении ждущим от него лишь жеста или звука, чтобы разорвать Кулуангву на части. Но Балама молчал и не двигался. Тем временем, Кулуангва, обратившись к вазе, на дне которой лежал мяч, высоко поднял руки, в одной из которых находилась голова Толаны, а в другой красный, окровавленный комок плаценты. Он показал их всем на трибунах, и затем вложил в ритуальную вазу.

– А сейчас, жрец, настал твой черед! Готов ли ты?! – Он медленно шагнул к лобному камню, положил на его поверхность свои окровавленные ладони. Тяжело взобравшись на него, он спокойно лег животом на то место, где недавно лежала Толана. Медленно раздвинул руки, словно пытаясь охватить, в последнем объятии отполированный до зеркального блеска известняк. Голова Кулуангвы теперь была рядом с забрызганным и наполненным кровью сосудом с магическим и божественным мячом, детской плацентой и головой несчастной женщины. Кулуангва повернул голову к жрецу и тихо, хотя его слова услышали все замершие на трибунах люди племени, прошептал: «Я готов». Жрец наклонился, поднял свой пыльный каменный тесак. Поднял левую руку. Загремели барабаны, но как-то не в ритм, сбивчиво и неуверенно. Он подошел к жертвеннику, остановился. Барабаны смолкли. Жрец размахнувшись, с силой рубанул шею Кулуангвы. С хрустом переломились шейные позвонки. Голова вожака команды, с тяжелым всплеском, погрузилась в священный сосуд. Пальцы рук безглавого тела, в последней конвульсии, царапнули камень. Кровь из зияющего отверстия рекой хлынула в почти полную вазу.



Когда племя оторвало глаза от трупа и воззрилось на Вак Баламу, тот уже простер руки и начал произносить заклинание Богу Чааку. Его гортанный голос звучно разносился над внезапно притихшим стадионом. Медленно и неуверенно вступили барабаны. Их тугой звук подхватил ритм голоса жреца, сливаясь с ним. Жрец же продолжал выкрикивать и распевать свои заклинания. Тело его начало подергиваться и раскачивалось все сильней. Эти движения и ритмы передались еще не вполне оправившейся от обряда жертвоприношения толпе на ступенях стадиона. Вскоре, вслед бешеному ритму барабанов и голосу Вак Баламы, все племя, от мала до велика, стало раскачиваться вперед и вниз. Многие, следуя жрецу, подняли обе руки вверх и двигали ими в ритм движения тела.



Моления продолжались долго, пока на стадион не обвалились быстрые черные тропические сумерки. Факелы, расставленные по периметру стадиона, казалось, заполыхали еще ярче, рваными всполохами освещая окровавленный зеркальный камень с обезглавленным трупом Кулуангвы. Внезапно резкий порыв сухого горячего воздуха взрывной волной пронесся над головами бьющихся в экстазе людей. Он заставил многих остановиться, поднять головы. Огромная черная птица, на языке которой вещал жрец, пронеслась над стадионом и непроницаемой тьмой накрыла Чичен-Ицу. Мириады звезд, мгновенье назад светившихся в куполе неба, пропали за быстро вздымающимися клубами антрацитово-черных туч. Ветер широкой воронкой пронесся по стадиону, моментально задул пламя факелов. Стадион и весь город погрузились в кромешную тьму. Высокий свист вдруг начал рвать людям ушные перепонки, и многие из толпы попадали на камни, зажав уши.



В мгновение ока все стихло. Даже сухие листья, вихрем крутившиеся по огромному стадиону, резко упали на пыльные камни. Вздох пролетел по трибунам. И в это мгновение небо разверзлось огромной воронкой, в центре которой изумрудно-зеленым фонарем горело ночное небо Юкатана. Сотни молний перечертили это окно огнем ослепительных лезвий. Края воронки медленно вращались. Затяжной громовой удар потряс окрестности. С краев воронки на город хлынул сплошной многотонный водопад, вдавливающий все живое в окаменевшую землю Змеи Видения – Бога Чаака.





ГЛАВА 35





45°29’11”N

9°14’52” E

Автострада А-51, Милан, Италия.

Сентябрь 1986 года.



Девушка с простым и запоминающимся итальянским именем Адриана выпрыгнула из красного кабриолета «Порш-Карера» на заправочной станции, что расположена в сорока двух километрах от Милана на автостраде А-51 Torino-Milan. Адриана исчезла в пластиковом туалете общественного пользования. Ее спутник, Диего Гонзалес, потянулся, разминая мышцы и кости после двухчасового скоростного марафона по оставляющей желать лучшего автостраде. Он выполз из-за руля и взялся за крышку бензобака. Выбрав средством оплаты кредитную карту, он рассчитался за 48 литров «Ultra Platinum». Затем он тяжело сел за руль, наблюдая как его фигуристая, длинноногая блондинка, выйдя из туалета, и поставив одну ногу на пакет с дюжиной банок Кока-Колы, энергично машет своими обнаженными руками перед глазами остолбеневших заправщиков, видимо, марокканского происхождения. «Сколько раз просил ее не носить туфли с такими высокими каблуками. И так-то выше меня на полголовы, а если в них, то – я вообще кажусь подростком», – устало подумал Диего, закрыл глаза и откинул голову на сиденье.



Вот уже более 16 лет прошло с того трагического дня, вернее ночи, когда поздний прохожий, возвращаясь с ночной смены в порту Буэнос-Айреса, наткнулся на ужасную сцену: на земле, недалеко друг от друга лежали два подростка, а вернее их неподвижные, нелепо вывернутые тела в лужах свернувшейся крови. Один из мальчиков был, очевидно, мертв, ему серьезно досталось. От его лица почти ничего не осталось, будто голова парня попала под молот кузнеца, лицо превратилось в кровавую кашу. У меньшего мальчика был свернут нос, лицо тоже было залито кровью, залившей и его некогда ярко-зеленую, не по размеру, футболку с нашивкой клуба «Гранада». Мальчик лежал свернувшись калачиком, крепко прижимая к груди небольшой черный мячик. Полиция не без труда вызволила из скрюченных пальцев парнишки этот мяч, приобщив его к вещественным доказательствам.

Карманное зеркальце одного из полицейских чуть туманилось от слабого дыхания мальчика, но его зрачки не реагировали на свет, и пульс не прощупывался. Все-таки вызвали скорую. По футболке «Гранада» с номером 10 следователи без труда определили ее владельца – Диего Гонзалеса. Имя второй жертвы удалось узнать только через два дня, после того как Диего пришел в сознание в госпитале Санта Лукас и рассказал все полицейскому комиссару.



Простое сравнение отпечатков пальцев неожиданно позволило доказать, что именно рыжий Энрике, озлобленный на весь свет волчонок, брошенный младенцем в детский дом своей матерью, портовой проституткой, жестоко и хладнокровно убивал своих «прямых врагов», – мальчишек, талантливых игроков футбольных команд, противников Санта Рубы. Полиция долго никак не могла связать между собой все случаи убийств детей, а их было - ни много ни мало – двенадцать. Происходили они в совершенно разных районах огромного Буэнос-Айреса и походили друг на друга, по мнению полиции и прессы, только необычайной жестокостью, с отрезанием ушей и выкалыванием глаз.

Разбитое до неузнаваемости лицо, проломленные и вдавленные внутрь верхние челюсти, переносицу и лицевые кости, Диего (понимая, что мяч никак нельзя выдавать), объяснил тем, что во время потасовки толкнул Энрике. Тот, споткнувшись и скатившись по каменным ступеням, со всего маху ударился лицом прямо в вывернутый из мостовой булыжник. Булыжник, правда, так и не нашли, но что говорить, – победителей и героев, тем более малолетних, не судят. Вот что писали тогда о Диего местные газеты.



Diario La Prensa

Buenos Aires, Argentina



«Спасибо!»

«Бесстрашие, мужество и храбрость маленького героя Диего Гонзалеса в борьбе с этим монстром, с этим беспощадным и жестоким убийцей многочисленных и невинных жертв помогли навсегда остановить преступления, которые будоражили наш город вот уже многие месяцы…

…маленький мальчик сумел восстановить покой в сердцах множества семей Буэнос-Айреса…

…прекрасный подарок Господа нам всем к Великому Рождеству…

…люди приходят со всего города, чтобы поблагодарить героя, просто пожать ему руку…»

…мэр нашего города господин Де Лафуэнте подарил семье Гонзалесов новый автомобиль «Форд» и пожелал юному футболисту успехов в его футбольной карьере…

…наша газета также присоединяется к добрым пожеланиям…»

И так далее.



И город, в лице родителей, городских служащих, полиции, и даже самого мэра, благодарил Гонзалесов за то, что вырастили храброго сына. В школе Диего сразу стал героем. Пользуясь этим, он легко утряс свои учебные неурядицы, отставания и низкую успеваемость по многим предметам. Учителя, хоть и хмурились, но, с легким сердцем, выводили необходимые оценки для перехода героя на другой семестр. Но главное событие произошло несколько месяцев спустя, когда Диего был вызван в кабинет директора школы, где его ожидал большой сюрприз – разговор с главным тренером «Санта Рубы».

Оказалось, что тот не забыл своего обещания опробовать парня в команде, а сейчас, осчастливив своим посещением директора Антонио Лабруна, просто заявил, что принимает Диего «без экзамена». Мяч, который вернули еще до окончания следствия, Диего буквально не выпускал из рук. И сейчас, стоя в директорском кабинете, мальчик перекидывал свой мяч из одной ладони в другую, как почувствовал слабый укол. Судьба, очевидно, улыбнулась Диего своей прекрасной улыбкой футбольной богини.



Поиграв два с половиной сезона в юношеском составе «Санта Рубы», Диего дважды сыграл важнейшую роль, забив умопомрачительные мячи и приведя команду к победе, – к молодежному Кубку Чемпионов Аргентины. В третьем сезоне Диего перешел в основной, «взрослый», состав клуба в качестве правофлангового нападающего. В следующем же сезоне клуб завоевал чемпионский Кубок. Диего словно нес с собой факел побед. Удача сопутствовала клубу, удача сопутствовала Диего. Но никто не знал, что делал Диего, надолго запираясь в душевой кабинке перед каждой игрой. «Это его молельная комната» - подсмеивались товарищи по команде. Тренеры, поначалу требовавшие, чтобы все игроки находились перед игрой в раздевалке и слушали последние наставления перед матчем, стали, в конце концов, сквозь пальцы смотреть на отсутствие «маленького» Диего. А Диего, уединившись в тесном пространстве душевой кабины, вскрывал себе многолетний, незаживающий шрам на ладони. Он прижимал кровоточащую ладонь к упругой поверхности мяча Кулуангвы. Крепко обняв друга, Диего проводил долгие минуты в разговорах с ним, в нетерпении ожидая благословенные удары тока в окровавленной руке. Будто преобразившись, он выходил на поле, под овации трибун. Любимец фанатов и женщин, фаворит всей Аргентины, он выбрасывал вверх левую руку с белым крестом пластыря на ладони и бросался в игру, неизменно принося победу, или, по крайней мере, боевую ничью. Эта ладонь с белым крестом вскоре стала неотъемлемым символом и талисманом Диего. По метко брошенному кем-то выражению, сначала – в среде фанатов «Санта Рубы» и в кругу болельщиков, потом – по всей Аргентине, а вскоре и во всем мире, Диего Гонзалеса стали, высоко и символично, именовать – Диего «Рука Бога».



Однако, молодому дарованию чего-то не хватало. Что-то постоянно тянуло его вперед, с надрывом, с душевным волнением. Откуда ни возьмись, появилась и засела занозой в сознании мысль, что Аргентина – не его страна. И вроде бы, все его в ней устраивало, и любимый город, и толпы фанатов и фанаток, способных для него на все. К нему, наконец, пришло все то, чем он был обделен в средние школьные годы. Появились: уважение, деньги. Но чего-то все же не доставало.



И вот он – здесь. У него и тут – много поклонниц, красивее и выше (он усмехнулся), чудесных машин, денег, уважения, но что-то все еще гложет его. Через окно заправочной станции было видно, как очередная истерика его красивой подруги захватывает каждый живой уголок помещения.

– С этим пора заканчивать, – вслух пробормотал Диего. Его вдруг осенило. – Сколько раз я уже говорил это себе, и все время откладывал? Нет, Диего, дело не в прекрасных, и, одновременно, ужасных в своей красоте, женщинах. Нет, дело не в роскошной красе Южной Италии, в частности, и Европы – вообще. Дело в тебе, мой друг Кулуангва...

Он потянулся через кожаное кресло и вытащил из сумки на заднем сиденьи черный податливый мяч.

– Да, парень, видно пришла пора нам расстаться. Надоел я тебе! Вижу, что надоел. Давай-ка разберемся, как мужчина с мужчиной.



Со стороны могло показаться, что в спортивной машине сидит умалишенный и вкрадчиво разговаривает с небольшим мячом, который держит перед собой на вытянутой руке. Но со стороны не было видно, что молодой человек ощущает в этот момент легкие покалывания в ладони, слабые, но ощутимые, и горячий прилив крови к сердцу.

– Я тоже устал от тебя, сердце мое не выдерживает того темпа, какого ты от меня требуешь. Оно разрывается, видя, как вокруг гибнут невинные люди. Только не говори мне, что в этом нет твоей воли.

Покалывания и пощипывания усилились. Диего смахнул с невысокого лба капельки пота. Мяч, отражаясь в его зеркальных очках, молча внимал монологу Диего Гонзалеса.

– Найди себе другого достойного человека, кто приведет тебя к твоей цели. Какой? Я, так и не знаю. Да и слава Богу, что не знаю. Мое дело – футбол. Я вытащил тебя из Мексики, ты помог мне в моем ремесле. Я стал лучшим. Это – мое призвание. Спасибо тебе, но мы квиты. Диего почувствовал, как мяч начинает жечь ему руку.

– Пойми ты, ты начинаешь губить меня! Но если я уйду, то ты можешь вообще остаться без помощника. Я понимаю, как тебе тяжело, но, поверь: это – единственный выход. Я постараюсь передать тебя, по возможности, в хорошие руки. Если – нет, если ты с этим не согласен, то я возвращаюсь обратно в Аргентину и забираю тебя с собой...



От сильнейшего разряда его ладонь дернулась. Он закричал от внезапности атаки и нестерпимой боли в руке. Посетители заправочной станции начали оборачиваться, с удивлением всматриваясь в салон спортивного кабриолета, откуда раздался мужской крик. Повернув голову в сторону заправочного павильона, Диего увидел, что конфликт по поводу туалетной бумаги не подходит к концу, а лишь разгорается. Он глубоко вздохнул, осторожно и неловко бросил мяч обратно за пассажирское сидение. Включив зажигание, он медленно сдвинулся с места и вырулил со стоянки перед заправочной стойкой. Затем вывел машину в коллектор автострады номер 51 до Милана, ловко ввинтился в поток автомашин и, быстро переместившись в крайний левый ряд, через несколько секунд исчез. Высокая красивая блондинка на высоченных каблуках выскочила из стеклянного павильона и, выкрикивая нечто, похожее на «стронцо и фильо ди путтана!» – швырнула вдогонку исчезнувшему автомобилю банку «Кока-колы», и, прежде чем вернуться назад, послала вслед Диего воздушный поцелуй.





ГЛАВА 36




45°37’33”N

8°42’45”E

Аэропорт Мальпенза, Милан, Италия.

12 мая 1991 года.



Примчавшись в аэропорт, Тейхриб на бегу рассчитался с водителем парой широких купюр с изображением какой-то знаменитости и кучей мелочи в придачу.

– Enough?

– O, si, si, signore...

Вытянув вперед руку с черным пластиковым дипломатом, профессор, ледоколом рассекая толпу провожающих, несся вперед. Но перед стойкой «check-in» уже не было никого, кроме миленькой представительницы с приветливой улыбкой и совершенно отрешенным взглядом. Запыхавшийся пассажир протянул свой билет. Девушка едва глянула на него, затараторив что-то на своем красивом языке.

– Инглиш, инглиш, плиз. Мой самолет. Москва! Лететь? – прервав ее, начал размахивать руками профессор, яростно сверкая дорогой оправой. На не менее ломаном английском девушка объяснила, что «рейс 065 уже в воздухе и возвращаться за Родионом вряд ли будет. Но дело не совсем так плохо, ведь у Вас билет первого класса, в Москву мы вас отправим, но не прямым рейсом, а через Рим. Там сделаете пересадочку и... В Москве будете с опозданием от Вашего «ориджинале» всего на пару часов. Багажа у Вас нет, так что поспешите. Выход А-32, рейс до Рима 0137, там пересадка на 044 до Москвы. Счастливого пути, дорогой пассажир!». Так, легко и быстро, разрешилась проблема с возвращением домой, по советским понятиям, – практически неразрешимая.



Глядя на залитую солнцем и до блеска отмытую внезапным ливнем взлетную полосу, мелькавшую под крылом, Тейхриб, откинувшись в кресле, задумался, мысленно продолжая про себя разговор со своим ассистентом. Неплохо бы и вправду, по приезду домой, освежить в памяти свою диссертацию. Мяч станет хорошим поводом, да и фактов – конкретно по футболу – можно добавить. Очень много непонятного в истории с этими шестью мячами. Кстати, вспомнил он, по описаниям испанского священника, само название Юкатан как раз и произошло от непонимания. Когда конкистадоры высадились на полуостров и спросили по-испански у встречающих их, оторопевших от неожиданности, индейцев: «Где мы?», то люди из сопровождения вождей и жрецов ответили: «Ю-ка-тан», что в переводе с майя означает, «Я не понимаю». Испанцы приняли это за понятный ответ, и с тех пор полуостров так и не менял своего названия. Улыбаясь своим мыслям, он задремал, склонив на грудь кучерявую голову. Очнулся он от легкого прикосновения руки. Стюардесса, улыбнувшись, убирала со столика чашку с фруктовым салатом и тарелочку с мелко нарезанными кусочками сыра. Зажегся сигнал «пристегните ремни». Заложило уши. «Ну, вот и подлетаем», – лайнер заложил второй круг над поселками без названия, приближаясь к вяло подмигивающим своими окнами и фонарями Химкам. Унылые пейзажи московских окраин вдруг, после этой поездки, странной щемящей болью кольнули в сердце. Черные, порушенные, перекошенные дома, ни огонька кругом, одна на десять километров освещенная изба с едва видимой точкой подъезжающего к ней мотоцикла. Откуда-то с севера, низко по земле, тянулся шлейф черного, густого, как смола дыма, постепенно растворяющегося в розовеющем небе. «Ничего, Бог даст, – все будет хорошо. Подвижки есть и надо за них бороться. Молодежь разберется, в конце концов, с этими ужасными подмосковными химзаводами, отравляющими атмосферу нашего города».



Однако долгожданная встреча с родиной была отложена еще раз. Вышколенный стюард на двух языках объявил, что «по техническим причинам» борт вынужден совершить посадку на запасном аэродроме. Омытое дождем летнее небо, ослепительно ультрамариновое с крапплаковой полоской восхода, совершенно не говорило о сложных погодных условиях. Тем не менее, резко завалившись на крыло, «Боинг» пошел по новой посадочной траектории в аэропорт регионального назначения – «Домодедово». Вскоре из-под пола салона послышался глухой стук: в днище фюзеляжа открылись люки, и стойки шасси заняли свое рабочее положение, принимая на себя потоки теплого ветра. Мягко взвыли гидравлические механизмы, выдвигая закрылки и гася скорость. Глазам Тейхриба предстала картина, знакомая по множеству других перелетов: черные телеграфные столбы, редкие огоньки в покосившихся избах, одинокие и маленькие машинки на автостраде в «Домодедово». Затем – из ниоткуда – появились несущиеся навстречу самолету полоса бетона с черными тормозными следами, посадочные огни, низкие строения подсобок по сторонам. Пилот переключил двигатели на реверс, взвыв и выжав пассажиров из кресел, они возвестили, что полет окончен.





ГЛАВА 37




45°29’11”N

9°14’52”E

Автострада А-51, Милан, Италия.

22 сентября 1986 года.



Если бы кто-то когда-то получил возможность заглянуть в святая святых Диего Гонзалеса, – в его спортивную сумку, которой тот не позволял даже друзьям касаться, а не то что брать в руки, то этот кто-то обнаружил бы в ней, помимо черного мяча Кулуангвы, еще одну интересную вещь. С мячом Диего не расставался никогда. Он запирался с ним на несколько минут наедине не только перед поединками, но и по вечерам, дома, перед сном (последнее – необычайно раздражало многочисленных подружек Диего). Но как же удивились бы фанаты и журналисты, узнав, что Диего ... собирает вырезки с репортажами о футбольных матчах с его участием! Да-да, он добросовестно вклеивал их в простенький альбом. Однако это не было фетишем или тайным упоением собственным величием. Скорее всего, это была тщательная подборка документов о футбольных встречах, имевших сходный и страшный результат. Альбом начинался приклеенной скотчем к первой странице заметкой из провинциальной бразильской газеты.



«Correio Braziliense»

Brasilia, quatra-feira,

18 de novembro de 1978



На северо-востоке Бразилии при обрушении сектора для болельщиков на футбольном стадионе погибли двадцать четыре человека, десятки получили травмы различной тяжести. «Как минимум тридцать человек на трибуне болельщиков Бразилии сорвались с самого высокого сектора на стадионе Фонте Нова, в городе Сальвадор, двадцать четыре из них погибли. – Заявил офицер полиции Эдмильсон Таварез. - Точная причина инцидента пока неизвестна».



Напомним, что трагедия произошла во время матча за кубок Либертадорес среди молодежных клубов Латинской Америки между бразильской «Атлетико Паранаэнсе» и аргентинской «Санта Руба». Во втором периоде встречи, при ничейном счете 2:2, серьезную травму получил правый нападающий молодежной команды Аргентины шестнадцатилетний Диего Гонзалес, забивший оба мяча в ворота бразильцев. Он был грубо сбит в нескольких метрах от штрафной площади противника. Потерявший сознание молодой нападающий был унесен с поля. В следующе 10 минут команда «Атлетико Паранансе» забила третий гол, ставший победным.



Празднуя удачу своей команды, болельщики начали прыгать на ступенях трибуны в такт речитативу, схватив друг друга за плечи. В этот момент и произошло обрушение сектора, повлекшее многочисленные человеческие жертвы. Добавим, что точно под этим сектором находились комнаты молодежной команды «Санта Руба». От ожогов и обвалившихся конструкций тяжело пострадали лечащий врач и массажист команды, однако Диего Гонзалес, находящийся в тот момент в медицинском кабинете, не получил ни единой царапины. Прибывшие на участок пожарные и спасатели отметили невероятно высокую температуру помещения, где находился подающий надежды футболист. Многие пластмассовые предметы были оплавлены, но сам Диего совершенно не пострадал. Кличка «Рука Бога» была дана молодому нападающему не более года назад. Видимо, она, действительно, приносит ему удачу не только на поле, но и в трагических ситуациях. От комментариев нашей газете футболист отказался.



Несколько вырезок с фотографиями места катастрофы красноречиво дополняли первую страницу альбома. Следующая заметка из местной газеты, грубо вырванная и приклеенная по углам все тем же скотчем рассказывала о другом событии.



«Buenoss-Airess Daily International»

Sports News

19 April, 1979.



Нигерия. 24 человека погибли и 27 получили ранения в давке, возникшей после того, как на стадионе отказало прожекторное освещение во время товарищеского матча нашей «Санта Рубы» и местной сборной. При счете 2:1 в пользу Нигерии, наш любимец Диего «Рука Бога» получил право на штрафной удар, пробил его неудачно и не смог сравнять результат. В этот момент над стадионом раздались несколько выстрелов из огнестрельного оружия и освещение стадиона внезапно погасло. Команды были спешно эвакуированы, а болельщики бросились к выходу, давя и калеча друг друга. Счет матча не был засчитан.



По сообщениям телеграфных агентств.

21 мая 1980 года.



Товарищеский матч «Санта Рубы» и Национальной молодежной сборной Ганы закончился трагедией. 15 человек погибли и 35 получили травмы, когда на них обрушилась часть стены стадиона.

Это уже вторая за последние два года трагедия, преследующая «Санта Рубу» на африканском континенте. Обе, так или иначе, связаны с нападающим аргентинцев Диего Гонзалесом. В этот раз сильный удар Гонзалеса по воротам сборной Ганы был выбит вратарем. Мяч вылетел на трибуну. За ним бросилось несколько десятков человек, в результате чего старое перекрытие не выдержало и обрушилось, погребая под собой десятки людей.

Матч перенесен на неопределенное время.



Далее следовали вырезки статей, заметок и фотографий до того момента, когда давняя мечта Диего Гонзалеса – о переходе в какой-нибудь Европейский клуб – исполнилась. Мечта эта тоскливой занозой засела в сердце Диего после товарищеской встречи в Великобритании «Санта Рубы» с легендарным английским клубом «Ливерпуль». Встреча закончилась ничьей 2:2, принесшей аргентинскому клубу известность в Европе. Оба гола забил Диего. Игра Диего была настолько потрясающей, что сразу привлекла внимание тренеров и владельцев футбольных клубов Европы. Но это не принесло Диего никакого удовлетворения от игры, не дало «завода» на следующий сезон. Однако, он вдруг почувствовал такую легкость и спокойствие, находясь здесь, в Европе, что после матча даже провел несколько дней в Лондоне со своей новой подружкой. Команде, несмотря на негодование тренеров, пришлось лететь домой без Диего.



По вечерам, в номере отеля «Шератон», пока очередная белокурая красавица лежала в его ванной, окруженная ароматными свечами, Диего разговаривал со своим мячом. Под рукой хозяина, тот становился ласковой кошечкой и, казалось, нашептывал: «останься здесь, останься, останься...». И вот, в первое трансфертное окно, осенью 1980 года, «Ливерпуль» предложил молодому нападающему перейти в клуб с трехлетним контрактом. Контракт Диего принял немедленно, несмотря на то, что пришлось – со скандалом – разорвать существующий договор с родным «Санта Руба», который «вывел его в люди». Деньги сделали свое дело в умиротворении сторон. Воздалось и Диего, и клубу. Правда, Гонзалеса, больше, чем деньги, интересовал сам переезд в Европу. Агенты поглядывали на него с удивлением и недоверием – из бритов можно было выбить много больше. При нараставшей финансовой неразберихе и кризисе в Аргентине это было бы немаловажным фактором. Но Диего был, как во сне: скорее, скорее, скорее... Деньги были второстепенны. «Money is not importanto» – одна из первых фраз, которую «Рука Бога» выучил по-английски. Тоскливая заноза в сердце, казалось, становилась меньше, с каждым разрешенным пунктом условий контракта. В душе Диего ликовал. Вечерами, положив руку на горячий мяч, он думал о скором переезде в «туманный Альбион» его мечты. Какая-то неведомая сила тянула его покинуть Латинскую Америку и переместиться в Европу. И вот, долгожданный переход состоялся, а скандал был молодой звезде даже на руку. Повышенное внимание прессы способствовало хорошим контрактам с рекламными агентствами. Оно же спровоцировало и начало «звездной болезни» у талантливого юноши.



Вырезки из газет, бережно сохраненные Диего Гонзалесом, довольно точно отражали события, происходившие во время его успешного и бурного пребывания в Европе.



«Ливерпуль Дэйли»

15 апреля 1981 года.



95 человек погибли и, по меньшей мере, 200 получили травмы в массовой давке на полуфинальном матче Кубка Англии между «Ливерпулем» и «Ноттингем Форрест» на арене «Хиллсбро» в Шеффилде. Матч был серьезным испытанием для обеих команд, своего рода – матч престижа. Обе команды заслуживали выхода в полуфинал Кубка Англии, – каждой была необходима только победа. После гола, забитого Диего Гонзалесом (восходящей звездой мирового футбола и центральным нападающим «Ливерпуля») на последней минуте матча (точнее: в последние десять секунд), все на трибунах переменилось. Вместо дружеских отношений, на стадионе возникла ситуация дикой, недоступной для понимания, жестокости.

Напомним: судья зафиксировал гол, несмотря на то, что многие болельщики трибун у ворот «Ноттингем Форрест», видели касание рукой. Прежде, чем войти в штрафную площадку и произвести умопомрачительный удар прямо в левую «девятку», молодой нападающий «Ливерпуля», коснулся мяча рукой. Боковой судья впоследствии утверждал, что его смутила белая повязка на руке Диего Гозалеса, и он не мог совершенно точно определить, было ли касание мяча рукой. Если это была судейская ошибка, то она крайне дорого обошлась проигравшей команде (потерявшей возможность участвовать в соревнованиях Европейских кубков). «Ливерпуль» же вырвался вперед и теперь, при любом раскладе турнирной таблицы, будет играть в международных турнирах.

Массовая драка произошла при попытке фанатов «Ноттингем Форрест» атаковать автобус с футболистами «Ливерпуля» при выезде со стадиона. Ливерпульские болельщики, известные своей глубокой привязанностью к своему клубу, бросились защищать автобус с любимой командой. Все произошло публично, однако, охрана стадиона и полиция не успели вовремя отреагировать на провокацию. Несколько булыжников, брошенных в автобус «Ливерпуля» разбили стекла. Осколком одного из них был серьезно ранен Диего Гонзалес. Футболист показал болельщикам перевязанную руку, затем, по их словам, выставил средний палец в выразительном жесте, и, как жонглер в цирке, прокрутил на нем небольшой, черный мяч. Спустя минуту, вся площадь перед стадионом была заполнена неистовствующими молодчиками, рвущимися убивать, четвертовать, насиловать. Итог известен: 95 человек погибли и, по меньшей мере, 200 получили травмы. Герой матча, молодой аргентинский нападающий Гонзалес, с порезами лица и аденомой правого глаза, проведет, как минимум, неделю на больничной койке, то есть, – пропустит следующие три матча.



Фотография Диего за стеклом автобуса, с дикой улыбкой и перевязанной рукой, выставившего средний палец с вертящимся на нем черным мячом.



«Мумбаи Крониклс»

12 марта 1982 года



Индия. 70 человек погибли в массовой давке, возникшей во время футбольного матча в Мумбаи. Во время показательной товарищеской встречи знаменитого английского клуба «Ливерпуль» и местной «Звезды», на стадион внезапно обрушилась сильная гроза. Грозе предшествовала изнурительная жара, так что двое футболистов команды «Ливерпуль» (молодой аргентинец Диего Гонзалес и голландец Вим Вандервейн) были вынесены с поля медиками. Оба потеряли сознание во второй половине игры, очевидно, в результате обезвоживания организма одного и острой сердечной недостаточности другого. Через несколько минут после возобновления матча, небо над стадионом окрасилось в изумрудно-зеленый цвет. Множество ярчайших молний ударило в навес стадиона, вызвав панику у болельщиков, а затем на поле обрушились потоки воды. Болельщики бросились к единственному выходу, который был закрыт и охранялся полицией. Толпа, прижатая к воротам, выдавила решетки. В давке, под ногами обезумевших фанатов, погибли семьдесят человек, включая восьмерых детей, более трехсот человек получили увечья различной тяжести.



Вырезки из различных источников на самых разных языках были аккуратно приклеены к картонным листам альбома, сопровождаемые фотографиями и схемами.



Июль 1982 года.

Ливия. 2 человека погибли, когда под ними обрушилась секция трибун на стадионе в Триполи во время товарищеского матча сборной Аргентины и Ливии.



29 мая 1983 года.

Бельгия. 39 человек погибли (в основном, – голландцы) в массовых беспорядках, возникших на четвертьфинале Кубка чемпионов между голландским «Харлемом» и английским «Ливерпулем» на арене «Эйзель», в Брюсселе.

...в результате трагедии погибли 39 человек, 32 из которых были голландцами, 4 — бельгийцами, 2 — французами и 1 ирландцем. Около 600 человек получили ранения. Ответственность за кровавую драму лежит и на УЕФА, выдавшем разрешение на проведение матча в настолько небезопасном – ввиду обветшалости – месте. «Эйзель» давно и категорически не отвечал требованиям безопасности, не была готова к активным действиям и бельгийская полиция. Однако, наказали исключительно англичан. «Ливерпуль» выиграл с минимальным счетом 2:1, но по итогам двух матчей (первый закончился в Ливерпуле победой голландцев 3:2), английский клуб выбыл из дальнейшей борьбы за Кубок.

Таким образом, следующий матч «Харлем» будет играть, в зависимости от итогов встречи, либо с московским «Спартаком», либо с мюнхенской «Баварией». А вот для английского клуба эта игра закончилась, несмотря на счет, далеко не благополучно. УЕФА наложил запрет на выступление в Еврокубках всех клубов Британии, в течение пяти лет. «Ливерпуль» же дисквалифицирован еще на 3 дополнительных года.

До этого матча, «Эйзель» трижды принимала Кубки европейских чемпионов (1958, 1966, 1974) и трижды финалы Кубка Кубков (1964, 1976, 1980).

...принято решение о сносе арены «Эйзель» и постройки на ее месте стадиона имени короля Бодуэна.



«Дэйли Телеграф»

Колонка спортивного комментатора Ника Хершли.

Трибуны X, Z и Y стадиона «Эйзель» имеют название «скотный двор», потому что здесь самые дешевые места, и основная масса болельщиков там не сидит, а стоит. В 21:27, за 2 минуты до конца матча, начинается «убой скота». События, развернувшиеся на буферной трибуне, выявляют легкомыслие организаторов матча. Болельщики «Ливерпуля» спускаются к сетке, разделяющей трибуны. Они легко преодолевают ее, начинаются первые стычки с голландскими болельщиками в верхней части трибуны. «Красные» нападают на «черно-оранжевых», пускают в ход древки своих флагов и острые железные пруты, выломанные из решеток.

Возникает паника. Чтобы противостоять внезапной волне «красных», грозно двигающейся сверху, голландские болельщики устремляются вниз по трибуне, в надежде найти спасение у края футбольного поля. Взвинченные болельщики «Ливерпуля», оставшиеся наверху, обрушивают палки на все вокруг. Паника, охватившая уже широкие массы болельщиков, настолько велика, что всеобщая устремленность вниз, к полю, превращается в катастрофу.

Пораженный масштабами кровавой драки, отряд бельгийских полицейских (всего из двадцати человек), которому было поручено покончить с насилием, допустил серьезную ошибку в оценке происходящего. Силы наведения порядка, считая, что они имеют дело с недисциплинированными болельщиками, стремящимися завладеть футбольным полем, поспешили блокировать все входы и выходы, вместо того, чтоб открыть их как можно шире, не препятствуя эвакуации болельщиков с трибун. Толпа болельщиков оказалась зажатой между небольшой бетонной стеной и решеткой, отделяющей трибуну от поля. Первые ряды падают, их затаптывают напирающие сверху. Неожиданно стена разваливается под давлением гигантского людского тарана. В тот же момент проламываются решетки, начиная разрывать тела прижатых к ним людей. Трагедия достигает апогея, стычка между болельщиками превратилась в кровавую, бесконтрольную бойню. Обезумевшие люди, стремясь вырваться из эпицентра драки, топчут упавших. Затоптанных десятки. У некоторых оторваны головы, руки, ноги. В этом скопище людей, охваченных ужасом и безумием, каждый вел борьбу за выживание, рассыпая удары кулаками и ногами, чтобы вырваться из этого побоища. За несколько ужасных минут, тридцать восемь человек лишились жизни. Свидетели, сумевшие спастись, рассказали, как четверка пьяных отморозков играла на поле оторванной головой женщины, распевая британский гимн.

Итак, футбольный праздник превратился в чудовищную бойню. Благородные идеалы спорта оказались попранными кучкой одурманенных алкоголем негодяев, проливших человеческую кровь. Отныне «Эйзел» будет напоминать о смерти.



26 мая 1983 года

Мексика. 10 человек были задавлены насмерть и 29 получили различные травмы в ходе давки, когда безбилетные зрители пытались прорваться на стадион в Мехико. При этом погибли два футболиста итальянского клуба, клуб будет запрашивать FIFA о помощи и разрешении произвести усиление команды посредством экстра-трансфера. По нашим сведениям, кандидатами станут ведущие футболисты английского «Ливерпуля» и французского «Лиона».



«Лондон-Сан»

20 декабря 1983 года

Англия. 56 человек погибли и свыше 200 получили различные травмы, когда пожар внезапно охватил трибуну на стадионе в Ньюкасле. В канун Рождества, во время проведения очередного тура английской лиги между «Ливерпулем» и «Ньюкаслом» произошла ужасная трагедия. Огонь от афишки, зажженной болельщиком «Ньюкасла» после гола, забитого в ворота «Ливерпуля», перекинулся на рекламные баннеры, оттуда – на деревянное перекрытие трибуны. Пожар возбудил невообразимую панику, повлекшую за собой тяжелые человеческие жертвы.

Это была последняя игра аргентинца Диего Гонзалеса в английском клубе, новым пристанищем южно-американской звезды станет итальянский клуб «Наполи».

После запрещения «Ливерпулю» играть в Европейских Кубках, агент Гонзалеса безоговорочно аннулировал контракт с клубом и заключил новый (все произошло быстро и гладко, без каких-либо штрафов и оговорок).



На фотографии – суровое лицо Диего перед кабинетом своего агента.



29 июля 1982 года

СССР. Более 340 человек пострадали и/ли погибли в давке, возникшей на стадионе «Лужники». Давка возникла, когда – в конце матча на Кубок УЕФА между московским «Спартаком» и голландским «Харлемом» – был забит решающий гол, и люди массово пытались вернуться на стадион.

Точных данных о погибших и раненых добиться невозможно, поскольку власти СССР упорно замалчивают этот чудовищный инцидент.



Фотография со стадиона «Лужники», хмурые лица милиционеров.



«Наполи Стар»

2 июля 1985 года.

Два поразительных – по своей красоте и изяществу – гола Диего Гонзалеса позволили «Наполи», впервые в истории клуба, завоевать Кубок Европейских Чемпионов.



17 августа 1985 год

Монако. Сегодня трагически погиб капитан команды «Наполи» Франческо Андреотти. Совершая облет побережья на своем самолете «Сесна», Андреотти, очевидно, потерял управление. В двух километрах от берега, самолет упал в море и затонул. Кроме пилота, в самолете находился его друг, аргентинский нападающий Диего Гонзалес, который остался жив, не получив не единой царапины. Гонзалес удерживался на плаву более часа, вплоть до прибытия береговой охраны. Несмотря на катастрофические обстоятельства, Гонзалесу удалось спасти свой талисман – детский мяч. По всей видимости, Гонзалес станет новым капитаном команды.



Снимки Гонзалеса в спасательном катере, с наброшенным на плечи одеялом и черным мячом на коленях.



30 сентября 1985 года.

Рим. Вчера в отделении скорой помощи госпиталя «Святого Марка», от передозировки наркотическими веществами скоропостижно скончалась Марианна Лейте, известная португальская фотомодель. Помимо профессиональной деятельности, она известна тем, что последние полгода являлась подругой аргентинской звезды, капитана футбольной команды «Наполи» Диего Гонзалеса, «Руки Бога». По некоторым сведениям, Гонзалес недавно преподнес своей подруге бриллиантовое кольцо с просьбой перевести их отношения в супружеские. Футболист всерьез обдумывал свой переход в португальский «Порто», на чем решительно настаивала Марианна. Агенты Диего уже вели переговоры с «Порто» в следующее трансфертное окно. Сейчас же, по всей вероятности, переход Диего не состоится.

Смерть фотомодели от передозировки выглядит крайне подозрительно: она вела здоровый образ жизни и ни разу не была замечена в употреблении наркотиков.



Фотографии Диего и Марианны, улыбающихся на фоне средиземноморского побережья.

В альбоме было также множество фотографий Диего, выхваченного камерой на пьяных вечеринках, в скандальных шоу, в драках с болельщиками, в полицейской машине, с перевязанной головой и стеклянными глазами на фоне полуголых девиц и тому подобных.



Диего мчался на своем быстром автомобиле, резко обходя движущиеся машины, порой вдвое превышая скорость, танцуя по всем четырем полосам и не обращая внимание на нервные сигналы и выставленные в окна средние пальцы задетых за живое водителей. Справа и слева пролетали зеленые холмы с оливковыми рощами и виноградниками, с тут и там разбросанными белостенными домиками под красной черепицей. Небо над холмами сливалось с землей. Ярко-аквамариновое, высоко вверху оно переходило в изумрудно-зеленые, неправдоподобно яркие оттенки. Но Диего мало интересовали красоты итальянской провинции. Обратив свои печальные мысли к безмолвному другу, лежащему на соседнем сиденье, он слегка поеживался, поводя плечами. Начинал моросить легкий дождь, казалось, что лицо покрывается испариной. Вскоре потянулись пригороды Милана, автострада сузилась до двух полос в каждом направлении, по краям возникло высокое, метров до пяти, шумозащитное ограждение. Диего резко ушел вправо, завизжали на мокром асфальте шины. Он едва не пропустил указатель съезда с трассы – SP-103 – к северной окраине города. Впереди тяжело пыхтел черным дымом дизельного топлива старый фургон с выцветшей надписью «Italpasta».



Съезд со скоростной автострады быстро сужался до одной полосы, и Диего, желая до сужения обойти медленный фургон, сильнее выжал газ. Вроде бы все получалось: места и скорости хватало, но левое заднее колесо «макароновоза» вдруг задымилось, раздался треск, за ним – шлепки армированной резины по влажному асфальту. Тяжелую фуру резко бросило влево, и в лобовое стекло кабриолета – черной вороной – ударил кусок покрышки. Удар не был сильным, но для водителя оказался совершенно неожиданным. Резко дернувшись, Диего вывернул руль влево, и его автомобиль послушно вылетел за ограду дороги. Ракетой одолев несколько десятков метров, машина пересекла по воздуху узкую улочку с обветшалыми двухэтажными домами и врезалась в сетку ограды придорожного хозяйственного двора, заваленного хламом. Так «Порш-Карерра» закончил свой первый и последний воздушный рейс, опрокинувшись при посадке вверх днищем. Диего, не пристегнутый ремнями безопасности, со скоростью движения машины, вылетел вперед и вверх, как камень из пращи. Спортивный опыт помог ему сгруппироваться в момент удара и, приподнявшись на локте, в полоборота он увидел, как кабриолет, налетев на ржавые железные бочки, несколько раз со скрежетом качнулся, охваченный пламенем, и замер, превратившись в гигантский факел. Лежа в нескольких метрах от пылающего автомобиля, Диего Гонзалес инстинктивно перевернулся на живот, спасаясь от жара, и почувствовал, как зашипели опаленные волосы на голове. Он потерял сознание, когда взорвались бензобаки, и взрыва уже не осознал. Взрывной волной из-под автомобиля вынесло небольшой круглый предмет. Со скоростью пушечного ядра предмет врезался точно туда, где за мгновение до этого лежала голова великого футболиста, враз превратив ее в пенисто-кровавое месиво из костей черепа и мозга.



« Il Napoli »

Спортивная рубрика

«Закат Звезды»

23 сентября 1982 года.

Вчера, около 7 часов вечера на 51-й автостраде, на подъезде к Милану, чудовищная автокатастрофа унесла жизнь неистового и противоречивого Диего Гонзалеса, величайшего футболиста современной истории, трижды признанного лучшим игроком года по рейтингу FIFA.

Если бы не вчерашняя автокатастрофа, трагически унесшая жизнь одного из самых выдающихся и талантливых футболистов современности – Диего Гонзалеса, никто бы не смог гарантировать, что он не проведет несколько лет своей жизни в тюрьме. Да, да! Карьера великой «Руки Бога» грозила завершиться скандалом. За две недели до начала 1/16 Лиги Европейских Чемпионов по футболу, в день трагической смерти самого футболиста, были обнародованы сокрушительные для карьеры спортсмена тесты на допинг. Нет, в его крови были найдены не стимулирующие спортивный тонус препараты, а типично «развлекательные» средства, якобы «расширяющее сознание»: марихуана и кокаин. В процессе подготовки команды к турниру, звезда футбола многократно употреблял как довольно невинные, так и наиболее жесткие наркотики! По всей видимости, происходило это на кампусе клуба «Наполи», в пригородах Милана. По осторожным высказываниям аналитиков, скорее всего, Гонзалес принимал наркотики ежедневно, так сказать, в качестве «повседневной рутины».

Из надежных источников в руководстве FIFA редакции стало известно, что Диего Гонзалес был бы несомненно дисквалифицирован уже в этом сезоне, и, вероятнее всего, на следующие 10 лет. То есть, собственно, – пожизненно. Это – смертельный приговор для карьеры игрока в футбол. На этом основании ему непременно запретили бы играть в любых футбольных Европейских клубах, входящих в футбольную ассоциацию. Не позволили бы ему и поехать в Москву, на уже дважды отложенный матч с московским «ЦСКА» (матч, о котором Гонзалес, говорят, буквально бредил, после смерти своей подруги Марианны Лэйте, и который считал для себя чуть ли не вершиной своей европейской карьеры). К счастью для него, Диего «Рука Бога» так никогда и не узнал об этом. Это, несомненно, избавило его от позора и душевных страданий, связанных с дисквалификацией.



По сообщениям аргентинского Фан-клуба «Гонзалес», футболист будет похоронен в небольшой церкви, в пригороде столицы, который постоянно посещает семья Гонзалесов в Буэнос-Айресе. Прощание с телом покойного перед отправлением в Аргентину состоится в «Храме Святого Лукаса» завтра 24 сентября 1986 года в 12 часов пополудни. Мы все скорбим. Это – невосполнимая утрата. С этим футболистом связаны самые выдающиеся победы нашего клуба «Наполи». Упокой, Господи, его душу!».





ГЛАВА 38




55°44’42”N

37°36’24”E

Москва, СССР.

12 июня 1991 года.



Утренний туман спустился на большой город, затушевав серым дома, улицы, бульвары. Легкий ветерок разгуливал между зданиями, выныривал из-за углов, рвал полотнища тумана и приводил в трепет подолы пенсионерок, спозаранку стоящих в очередях у магазинов в надежде «авось, что выкинут под конец дня...».



Профессор Тейхриб проживал со своей матерью, Антониной Ильиничной Тейхриб, которую очень любил и о которой постоянно и старательно заботился. Жили они с мамой неподалеку от бассейна «Москва», в Первом Обыденском переулке, на углу с Остоженкой. Старушке было далеко за 70, она перенесла уже два инфаркта и мало выходила из дому. Когда Родион, кое-как отвязавшись от Домодедовских таксистов, доехал на электричке до Павелецкой, а там – и до родной Кропоткинской, во дворе родного дома он с удивлением обнаружил – и прямо у своего подъезда – «рафик» Скорой помощи и милицейскую «копейку». Вокруг машин толпились немногочисленные в этот утренний час зеваки. Среди зевак он заметил пожилую женщину, соседку по площадке – Марину Витальевну. Тут толпа колыхнулась, поскольку два крупных санитара вынесли из подъезда на носилках что-то накрытое белой простыней. Родион подобрался поближе и тронул за плечо соседку:

– Что случилось-то, тетка Марина?

– Ой-ооой... – только и смогла выдохнуть старушка, обернувшись к Родиону. Толпа вокруг как-то напряглась и замолкла. – Родичка, да ведь Антонина-то, мама твоя! Померла она, миилаааай! Да ка-а-ажета-ааак! Ей же, знаешь, с час назад позвонили какие-то журналюги и давай о тебе спрашивать, мол: что-да-как. Она и не поняла ничего. А они ей – так прямо и бряк! Самолет-де твой иностранный разбился на нашем аэродроме! И там в живых-то, почитай, никого не осталось. Даже дети малые погинули. А главное дело, – что тебя-то точно нет в живых, как ты в носу самолета сидел! Но того человека на твоем месте совсем никак узнать нельзя! Он, сказали: весь, мол, всмятку и обгорел. Да их там всех – совсем поубивало! Ужас! Уж кто вовсе в хвосте оказались – живы, но все из них иностранцы, итальянцы, а наших – нету никого...

– Да не может...

– Да может-может, Родя! Твоя-то Тоня, как услышала про тебя, так и ударило ее опять. Она ж и трубку-то положить не смогла. Не успела. Журналюги приехали, скорую вызвали, те дверь выломали, с милицией, да – поздно уже. Вот до чего эта перестройка да гласность доводит! – Последние слова Ильинична уже произнесла в толпу, как на митинге.

– Не может быть!

– Что не может? Как не может? Ты-то, Родион, как ты живой-то остался?

Родион стоял, как вкопанный, с белым лицом.

– Какой самолет? Где упал?

– Дак это... ты-то как долетел? Что ж это? Опять никак подонки пошутили?

– Да нет, бабка, это уже и в новостях последних было! – Старшина милиции мастерским щелчком выбросил сигарету на газон и с сожалением глянул на помертвелого профессора.

– Я – на другом... Другой рейс. Я на свой... опоздал! Мы в Домодедово сели... Я ж не знал... – будто оправдываясь, задыхался Родион, уронив «дипломат».

– Да-а, повезло Вам, товарищ. Мало на свете таких «везунчиков». Я в прошлом году одного рецидивиста задерживал, так вот он четыре раза… – старшина осекся, взглянул еще раз на профессора. Санитары уткнули носилки в край открытой пасти «Скорой» и тоже с любопытством поглядывали на счастливчика. Родион подошел на подгибающихся ногах к изголовью носилок и медленно откинул простыню. Лицо матери под лампами салона «Скорой» выглядело добрым и спокойным, с разглаженными морщинами, и даже, как показалось Родиону, с легкой улыбкой на голубоватых губах. Ноги его подкосились, и профессор сполз на серый, в радужных разводах, асфальт.





ГЛАВА 39




62°34’45”N

17°55’12”E

Остров Роконон, Республика Сан-Лорензо, Карибский Бассейн.

14 сентября 2002 года.



В радужных разводах облака просвечивали лучики солнца. Облако лениво и живописно двигалось в сторону зеленого берега. Изумрудное море перекатывало белые камни и мелкую гальку по дну. Изнанка одной из набегающих волн засветилась в лучах солнца, бьющего сквозь толщу гребня, собравшись в пенистый кулачок, волна мягко ударила в борт судна и вновь упала в ласковую зелень моря. Белая сигара яхты «Black Ice», длиной в 56 метров, покачивалась в миле от берега маленькой страны Сан-Лорензо, скрытой в гряде Карибских островов.

Помимо четырех, соединенных дизельных двигателей, она была оснащена еще и газовой турбиной, мощностью в 280 лошадиных сил, что позволяло ей достигать скорости свыше 40 узлов. Простая заправка яхты топливом обошлась Романову, в порту Кингстона, что на Ямайке, в 200 тысяч долларов. Это было не самое большое судно в его флотилии, но, пожалуй, самое любимое. Две его другие яхты, пришвартованные одна – в Ванкувере, а другая – в Монако, вот уже несколько месяцев не покидали причалов. Пристрастие русского нувориша к морским яхтам, возникшее четыре года назад, неожиданно ослабло, после злополучной поездки Романова в Заполярье. Выяснить, каким образом труп человека оказался на берегу и кем был этот человек, не удалось. Местная милиция закрыла дело как несчастный случай. Замерз охотник или рыбак на побережье в сопках – обычное дело, в первый раз что ли? Дали общую ориентировку по пропавшим без вести, что исчезли от двух до восьми лет назад. Откликнулась пара местных охотников, у кого пропали родственники, осмотрели останки, которые ни по росту, ни по описанию не подошли, и дело закрыли.

Романов тогда вернулся в Москву, закрутился в делах. Мяч он забросил в офисе, найденную рукопись перекопировали и сшили для удобства чтения, оригинал нашел свое место по соседству с Кулуангвой, – в сейфе. Через год Романов вывез мяч и «заполярный манускрипт» дипломатической почтой в Лондон. И с тех пор часто брал их в свои многочисленные поездки и мореплавания. Внезапно яхты Андрею Андреевичу Романову наскучили, как и утомительные бизнес-приемы с тюнинговыми бабами, мужчинами неопределенного возраста, тошнотворными педерастами и гнилыми адвокатами, якобы «сопереживающими бизнесу». Лишь несколько раз в год он выбирался на несколько недель на морские или океанские прогулки сам, а еще чаще отдавал свои яхты на «разграбление» друзьям или семье – под очередные каникулы.



Все последнее время мысли его занимало приобретение футбольного клуба «Джаз» в Ньюпорте, в Великобритании. Переговоры шли тяжело, уж слишком много пунктов и подпунктов погашения долгов и штрафов клуба необходимо было выполнить. Адвокаты скрупулезно изучали строчку за строчкой, и вот, похоже, сделка подходила к концу. Клуб, который сейчас находился в самом конце турнирной таблицы британской Премьер-Лиги, Романову предстояло вытащить на самый верх. Он, собственно, в успехе не сомневался. Не только огромные средства, которые русский намеревался вкачать в этот бизнес, но и какая-то глубокая мистическая уверенность, сидевшая в нем, с недавнего времени, теплой медовой каплей, давали ему на это право.



Облако высвободило из своих объятий белый круг солнца, и лучи, отразившись в хрустальном бокале, солнечным зайчиком запрыгали по лицу Андрея Романова, выводя его из оцепенения. Джон Льюис, в записи 1958 года, выводил музыкальное сопровождение солнечным лучам, волнам и чайкам за бортом своими переплетениями «Now The Time».

– Мистер Романов, ланч, который Вы заказывали, готов. Не будете ли так добры, оценить его? – Перед Андреем, легко облокотясь на сияющий чистотой борт и лучась фарфоровой улыбкой, стоял капитан яхты Фрэнк Фоел. Фрэнк был элегантен, ленивый блеск его глаз выдавал Дон Жуана. Он был высок, пренебрежительно вежлив, сдержанно улыбчив. Говорил он нараспев, тонким тенором, подпуская, порой, переливы, почти как в пениях швейцарских горцев. Фоел твердо знал: первое – ему платят за капитанство этой яхты столько, что ему хватит для погашения кредитов за дом в Пенсильвании в течение двух лет; второе – без него эту яхту никто в эти воды не поведет и из этих вод не выведет. Конечно, работать с русскими – себя не беречь, но «овчинка стоит выделки».



На палубе перед Романовым, на небольшом белом столике было приготовлено угощение. Оно изобиловало местными деликатесами: жареные колибри, «в мундирчиках» из их собственных бирюзовых перышек; крупные, лиловатые крабы, вынутые из панцирей, мелко нарубленные и обжаренные в густом кокосовом масле; крошечные черные акулы, начиненные банановым пюре, и, наконец, кусочки вареного альбатроса на несоленых кукурузных лепешках. Альбатроса, как сказали Романову, подстрелили час назад, специально по его заказу. В своем дневнике Олег Первушин, а дневник этот Романов держал сейчас на своих голых коленях, ярко описывал свое кулинарное искусство в приготовлении пернатых морских жителей. Это было едва ли не единственной частичкой протеина в диете горе-Робинзона в полярных льдах. У Андрея Андреевича во время чтения под языком собралась томная слюна гурмана, и короткий звонок на берег легко решил эту задачу по сравнительному анализу продуктов питания. Вместе со снедью, привезли и бутылку местного рома, который подали в скорлупе кокосовых орехов. Капитан Фрэнк Фоел глотнул первым и передал чашу Андрею, огорченно поцокав языком. Романов не смог понять, чем так сладковато пахнет ром, хотя запах чем-то напоминал ему юность. Фрэнк объяснил, откуда он, возможно, знает этот запах.

– Ацетон.

– Ацетон? Ах, да-а, – ацетон, который входит в состав для склейки моделей самолетов. Ром Андрей пить не стал. Вместо карибской алкогольной достопримечательности, плеснул себе в широкий фужер коньяку и, опустив со лба на нос капли темных стекол «Рэй-Бан», чтобы солнце не слепило, отражаясь от рукописи, вновь углубился в чтение манускрипта, который перечитывал ранее множество раз.



Мой первый гардероб совсем никуда не годится. Перья смерзаются. Видимо, перьевую одежду можно надевать лишь под низ и не на голое тело. Перья салятся. А все казалось так просто: связывай перья помельче – и все. Иллюстраторам моего горького повествования придется обойтись без экзотики. Стеганый ватник, который при свете лучины я сейчас дошиваю проволокой, состоит из клеенки (удалось вчера найти кусок метра полтора-на-два меж стенами в дизельной), и птичьей кожи (плюс куски изоленты). Он вполне бы смотрелся в магазине полярного снаряжения – яркие пятна клеенки, набит гагачьим и гусиным пухом, очень теплый. Но купаться в нем, падая в проруби или пересекая трещины, не рекомендуется – утянет на дно. К телу он примотан веревками – сразу не выпутаешься, не сбросишь. А если и вылезешь на льдину – клееные швы и кожа разойдутся. Проволока режет ткань. А уж угроблено птиц!!! После меня останется жратвы больше, чем от прошлых зимовщиков. Пока поедаю их зеленый горошек... Уже подташнивает.



Гуси на ужин, чайки на завтрак, альбатросы на обед... Если я и дальше буду таким трусом, то пищу нужно будет расходовать экономнее. Скажем, витамины и дрожжи. Ананасный джем. Забивать зверя! Хватит жалеть!



Вот та звезда, которая видна и зимой и летом – угол от нее в мою точку – он самый стабильный. Только если она видна полярным летом. Какие-то звезды, когда солнце задевает горизонт, видно, но какие, сейчас не помню. Кажется, Полярная, и две-три из ковша.



Нужно переписать со стены в прихожей на остатки обоев первые дневниковые записи, постричь волосы и сплести новый сачок для сайки.



В переделанном комбинезоне я, как Ихтиандр.

Пельмени сделать что ли?



Сделал скульптуры медведей и отрабатываю на них удар. Тяжело в ученье... Хотя, медведи перестали появляться, после того, как я замочил одноглазого. Знают, с кем дело имеют.



А вот что бы я делал без этих птичек, которых пожираю? Я близко к полюсу и для меня везде юг, но юг может оказаться и Атлантикой и мысом Барроу. В одну сторону после льда – безбожные просторы (не для лодки), в другую – две или три тысячи километров по льдам. Но, все равно, нужна будет легкая лодка, хоть надувная.



Я знаю, что птицы летят к земле по кратчайшей. Хуже, если они летят на остров в Атлантике, и попробуй его отыщи. Нет, ребята, остров все равно надо отыскивать! Птицы же не будут лететь сплошным потоком. Видимо, из-за стихотворения «Гусей крикливых караван тянулся к югу...» я думал по жизни, что они летят караванами, а оказывается, ни хрена подобного! Клином и молчком! Как рыцари на ледовом побоище.

И тут я их.. кааа-к... Эт точно!



Вчера были какие-то легкие толчки, как трехбалльное землетрясение в Ташкенте, когда я там был в 1984 году. Еще землетрясений мне здесь не хватало. А вот ночью тряхнуло так, что заходили стены радиорубки. Мой дом – радиорубка на сваях, и если он свалится с них, то просто рассыплется. Выбежал наружу, ничего не видно, черное небо – белый снег. Однако потрясло опять – значит, не приснилось. Ну, и что мне делать? Вызывать спасателей? Чему быть, того не миновать. И я пошел досыпать свой сон про баб. Совсем не снится жена. Редко снится сын. Раньше такого не было.



Опять кружатся звезды. Ничего не понимаю. Может это Остров кружится? Ведь были какие-то толчки. Спустя два месяца сходил «на юг». Две причины: осмотреть остров после землетрясения, если мне не почудилось, и, второе, – попробовать не есть совсем или есть мало, на случай, если когда-нибудь соберусь идти.



Не получилось есть мало. Как потопаешь, так и полопаешь. Пот морду жрет. Снимаешь гусиную одежду, выворачиваешь наружу, и пот моментально замерзает. Счищаешь его щеткой, купаешься в разводьях и – в путь. Спишь на торосах как тюлень, просыпаешься от страха и холода и оглядываешься сквозь закоптелые очки. Только один раз сбил стрелой ворону. Упала в воду. А может, и не ворона вообще. Как сюда залетела? Жратва кончилась на пятые сутки. Пять суток по торосам – сто километров. Может, и больше. Истратил пять литров краски на метки пройденного пути. Снятся женщины. Нужно брать жратвы на два месяца и как-то навигировать, не по краске. Сани тянут на сорок килограмм!



Много рыбы и чаек. Плавники касаток то и дело разрезают воду. Тепло. Не то что компас, а даже солнце в этих местах в своей высшей точке проявляет непостоянство положения. Если смотреть через два шеста, оно, то над ближней к морю скалой, то над дальней. Звезды тоже порой смещаются. Или это рефракция?



Роща пропала! Ребята! Моя Роща исчезла! Там, где возвышалась самая высокая часть острова, со скалами и тучей птиц в летнее время – сейчас ничего! Ровным счетом. Ни скал, ни чаек! Я думаю, – вот она, причина землетрясения. Скалы ушли ко дну, навсегда провалились. Или, может, они были полностью ледяные и айсбергом отошли от острова. Хорошая льдина, километров так в 40 квадратных



Дошел до края острова. Срез рваный, будто ленту динамита уложили. Так колются льдины и отходят в свободное плавание. Бай-бай моя Роща! Плыви себе на… Кубу!

Может, и мне тогда прямо на Кубу махнуть? До кромки льдов и вдоль вправо, а не влево. До айсберга. Их течение прямо в Атлантику тащит, а там – оживленное судоходство! Зажег дымовушку, спасут. Робинзон! Хочу на Кубу. На Кубе стану инструктором по выживанию во льдах. Кубинцам это очень полезно знать. Меняю пол. Фея Острова Свободы. Заодно научу их в футбол играть! Я, наверное, буду самым крутым футболистом на Острове Свободы! Нам с Кулуангвой поставят памятник в Гаване, а Кастро будет самолично судить все матчи с нашим участием!

Пожалуй, насчет выбраться, такой вариант может оказаться продуктивней. Ведь в Баренцевом и Карском морях нет течения, выводящего из них на судоходные линии. Гольфстрим, огибая Норвегию, наоборот, толкает льды к полюсу. Ладно, забыли… Вопрос, когда Рощу оторвало? Давно. Месяца, так, три назад. Или больше?



«Я нахожусь, после бедствия, на острове или льдине. Координаты его мне не известны, но птица, с которой снято это кольцо, провела лето на этом острове, где я в данное время. На острове расконсервированная мною полярная станция. Остров вытянут в длину на пятьдесят километров и в ширину – тридцать. Я нахожусь здесь с прошлого года. Льды в этом году не отходили от берега. В прошлом году закольцевал несколько десятков гагар и пять чаек. Не могу определить, где юг, иначе бы нарисовал план острова. Зимовье в средней части. Высота острова над уровнем моря не более десяти метров. Ф.И.О., город, дата рождения, адрес. Вероятно, я считаюсь без вести пропавшим. SOS! HELP!»



Таких посланий я отправил уже шестьдесят пять... Особенно эффектно они смотрятся на лебедях, полярных утках, гагарах, но их трудно поймать. Проклятые птицеведы, птицезнаи, гагаристы, гагаринцы, орнитологи – короче, все сволочные и зазнаистые птицморскойипреснойводыведы! Страж Арктики (Страрк) взывает к вам! Вшистр (высокоширотья страж), Вшисуст и Вшисук (высокоширотья суперстраж и высокоширотья суперконвойный/караульный), Постмэн – мужчина на посту, Вшисох (охранник), Полярной Шапки Конвоир.



Вычитал тут у немецкого профессора, что Господь мячом-хлебом, возможно, прокормил всех своих Последователей. Чем я не Последователь? Я – Поляроид-Последователь! Вернусь, напишу Евангелие от Поляроида. Евангелие от Вшистра, от Страрка.



А птиц моих милых все меньше и меньше, и почему нет прошлогодних? Может, они запоминают процедуру ловли? А может, им не нравится, что у меня такой прибранный образцовый остров? Ну, мне же надо чем-то заниматься.



Сегодня я видел звезды - они вращались. Днем пригляделся – ведь вроде вертятся, но как-то с заносом. Если б можно было по звездам определяться, это бы давно придумали. Все по спутникам. Ненадежно по Солнцу. Землю находили за сто километров от ее предполагаемого места нахождения. По всяким там птицам буревестникам, альбатросам и прочей птичьей сволочи. Со времен Ноя. Нет, идти нужно только летом – тащить байдарку. А стоит ли вообще уходить?



С некоторых пор я стал замечать за моим Островом странные вещи. Солнце в самой высокой точке раньше было в районе бывшей Рощи, а теперь переместилось к скалам. Птицы пролетали откуда-то не с северо-запада, а с востока. Сместилось полярное сияние, а звезды вообще стали танцевать и кружиться... Сначала я подумал, что у меня галлюцинации, но после того, как я сделал прибор-навигатор, я окончательно убедился, что…



…как же это вы, ребята, без гравицаппы пепелац выкатываете из гаража? Не порядок! Вот что, ребята мои, я понял сегодня. Это ведь не Роща от нас отпочковалась. Это я от Рощи отпочковался – айсбергом! Поэтому я и не мог ни на звездах, ни на птицах сфокусироваться. Поэтому все кружилось несколько добрых месяцев. Поэтому птицы то на юг, то с юга летели по отношению к моей станции. Поэтому ветер то с юга, то с севера. Поэтому и мяч все это время мертвым камнем лежал в коробке с углем, потом на полке.



Мой Остров дрейфует. Причем дрейфовал он, поворачиваясь, все время к северу и, если бы этот поворот осуществлялся более гибко и планомерно, я бы никогда не догадался об этом дрейфе.

А из этого следует, что я нахожусь на льдине! Когда-то она перевернулась, и подводная часть, которой она скребла по дну веками, теперь стала ее поверхностью, даже с земляным покровом и небольшими скалами. Так когда-то искали Землю Санникова и Землю Уиллеса. Многие погибли в поисках. Но меня этот дрейф спас. Я даже назову его Великим Дрейфом. Ведь даже опытные полярники построили на этой льдине зимовье, не разобравшись. Я докопался до льда, а у них, видимо, были ледорубы, им некогда смотреть. А так, мерзлота внизу и лед. Я когда копал, ударил лед посильнее, после слоя мерзлой земли – р-раз, и дырка!



Как бы там ни было, однажды, увидев на юге острова, я не принял их за мираж, не удивился. Это были Острова Спасения. Думаю, что первые несколько месяцев моего пребывания, Остров-айсберг был на мели и потом снялся с нее. Это произошло тогда, когда я почувствовал ночью толчки, приняв их за землетрясение. Как я (равно как и строители базы) не умудрился обнаружить лед во время рытья котлованов, для меня остается загадкой. Свая только одной радиоантенны уходит на два метра в глубину!

Теперь понятно и молчание орнитологов. Птицы прилетали снова туда, где Острова уже не было. Они, наверное, не плохие ребята, кто волновался о моей участи, находя бутылки или кольца. Если волновались вообще. И мираж острова однажды пару лет назад тоже не был миражом. И глубины всегда оказывались разными, что просто сводило меня с ума.

Все сходится!

Представим, что я на льдине, а не на острове. У этой льдины должен быть свой замкнутый маршрут, раз ее до сих пор не вынесло в море. До меня в последнее время доходят внутренние подозрения, что я, как раз на такой льдине, сверху покрытой землей. Это иногда, очень редко, случается в Арктике, о чем я иногда подозреваю, глядя на совершенно непонятные для меня сейчас звезды и Солнце. Не могли же строители построить станцию на льдине? Просто я что-то недопонял в астрономии. Остров сверху покрыт льдом, как Антарктида. А та земля, что сверху – это от бури, или по Острову прошлась такая льдина, которая сползла откуда-нибудь, и весь ее низ был в грунте. Или земля выперла наружу. Да, мало ли, что еще может быть! Вот, на Урале, копаешь землю, копаешь, а камни лезут. Или валуны в тундре. По идее, они ведь давно должны погрузиться. Или бывает даже такое, что камни подымаются на ледяных столбах.

Камень остается горячим, когда грунт (или лед) вокруг уже остыл. Видимо, вследствие этого и всплывает. Как воздушный шар. Но, однозначно, если бы я стал диктатором – расстрелял бы всех орнитологов! Даже если будет какая-нибудь сверхкрасавица, человек женского рода. Как Гиммлер – сначала оттрахал, а потом застрелил. Так он и учил.



А вот неделю назад меня опять тряхнуло. И тряхнуло сильно. Опять ночью. Когда я выполз из радиорубки (спал в ней в ту ночь), землю подо мной дрожью трясло минут двадцать. Все прошло, и я пошел спать. Захожу – а мяч у меня на полке опять зеленью своей светится. Я на радостях (что не псих), схватил его с полки, выбежал под белую ночь и проиграл с ним в футбол до самого утра. Потом, наверное, два дня в спячке был. «Затирухи» поем – и снова спать. «Затируха» - моя традиционная еда быстрого приготовления. Так фаст-фуд называют, как первый Макдоналдс в Москве. Один раз был – понравилось. Затируха – это не потому, что я не умею готовить, а потому, что эти ублюдки, чтобы не оставлять мне мешков, высыпали их содержимое в склад, да еще перемешали его, стараясь насыпать кучу, которая уместилась бы в складе. Террикон. То есть у меня мука, рис, горох, немного сухой горчицы, гречка, яичный порошок, рис.



А еще через неделю обнаружил, что птицы в одну сторону летят, ветер в одну сторону дует, солнце в одном месте всходит, висит над горизонтом в одном месте и заходит в одном месте. Звезды замерли и не пляшут. «Дым поднимается вверх, а значит я прав», сказал бы Борис Гребенщиков.



Собрал я опять себя в едину кучу, ничо не взял с собой, кроме мяча, и побрел по периметру острова. Это где-то кэмэ так четыре сотни, может меньше. Хорошо, что я весь остров уже пометил, и направление к «базе» в каждой точке отмечено и понятно. Дойду…



Я, ребята мои, уткнулся в край острова, там, где моя метка стояла. Край острова, вот моя палка с нарвалами, вернее, что от нее осталось. По идее, прямо за ней должна быть вода. А сейчас – белая пустыня льда, снега и торосов. Сотни километров мертвого льда. Это, по всей видимости, материковый лед, а он может тянуться на несколько сотен километров от берега вглубь моря. Именно его бьют ледоколы для прокладывания пути сухогрузам. А если это материковый лед, то единственное и верное направление ухода с острова – на юг. Вопрос, сколько сотен километров идти?



Солнце у самого горизонта полдня и больше. И мир длинных теней – это мир Арктики. Тени от торосов по льду уходят за горизонт, но светло от отражающей способности льда и чистоты воздуха. «Мир длинных теней» - так нужно было назвать этот дневник. Мир длинных четких теней. Тень от журавля – я им поднимаю крышку свалки – наверное, достигает полюса. От любого бугра тени кружатся и в тысячи раз больше этого бугра. Вы всегда видите свою тень на сарае, на домике, на валунах, на косогоре, на шестах визирования солнца, даже на дальних торосах. Вы все время видите себя со стороны. Вы можете вырасти до километра и все это четко видно как в степи. Покатая поверхность заостряется, маленькая птичка превращается в цаплю. Мир острых теней. Сейчас моя тень острой башней уходит далеким-далеко в эти мертвые торосы. Длиной она сотни километров – это столько мне идти.

Мяч прямо трепещет в руках.

С головой плохо. Часто смеюсь над своей писаниной.

Вообще бы – варить «люминь». Моя нарта шибко тяжелый! « She ’ s so heavy!», как у Битласоф. А мне нужна нарта, чтобы не тонула и которую можно превратить в плот со скоростью хотя бы 5-6 километров в час. Просто помечать путь и идти туда, откуда прилетают птицы. Что я мудрю?



Романов закурил тонкую сигариллу, подумал: «В целом вся эта история – какой-то дурацкий бред, в который просто невозможно поверить. Но странно, от Первушина она звучит, чуть ли не как чистейшая правда. Могу поспорить, если бы все это попытался рассказать я, мне в жизни бы никто не поверил». Он стряхнул пепел на палубу, перевернул страницу. Вдалеке запел старый сухогруз, долгой нудной сиреной.





ГЛАВА 40





55°46’45”N

37°35’23”E

Москва, Россия.

10 августа 1991 года.



Долгой нудной сиреной разорвался телефон. Еще звонок. И еще один. Еще. «Они издеваются, или решили добить меня?!». На старом будильнике 9:15. «Я никуда не иду... Я болен... Лекций нет, перенесены, – он чуть подумал, – жизнь перенесена». Наконец, щелчок автоответчика: «Оставьте сообщение после сигнала».

– Родя! Родька, бляхамуха, возьми трубку! Ты все со своими буржуйскими прихватами, понаставил автоответчиков! Это я, Юрка ... Статнов! ...ну, что мне – с машиной трындеть, немецко-фашист? Ладно, короче, если хочешь меня зреть, я – в Москве ненадолго, в Измайловской, первый корпус, комната 417. Мы тут были с отчетом в министерстве, и моим новым назначением. Через пару дней обратно на станцию. Так что, давай, подтягивайся, а то – опять только через год сможем в глаза друг другу взглянуть! Я это... слышал о твоей утрате. Старик, я сожалею, баба Тоня хорошая женщина была.

Отбой, короткие гудки. Профессор Родион Карлович Тейхриб сидел в продавленном кресле посреди комнаты. Упершись локтями в колени и положив голову на два крепко сжатых кулака, он молча смотрел сначала на трезвонящий телефон, а потом немного в сторону на черную коробку автоответчика. В голове опять начиналась какая-то каша. «Но ехать я никуда не еду, и это – вопрос решенный», – сказал себе Тейхриб. Он очень хотел, чтоб его слова прозвучали весомо и убедительно. Но не получилось. «Что ж я так назюзился вчера? Нервы сдали от исторических находок? Старею… Как там у великих? «Старое, словно вчерашний день видится.

Значит, старый стал, или старость близится…».



Тейхрибу, после похорон матери, было тяжело вставать утром, заваривать кофе только для себя, – чашка для чая, из которой Антонина Ильинична пила по утрам чай все еще стояла на столе, ожидая хозяйку, не сдвинувшись с места даже после многолюдных поминок. Родион Карлович выпивал кофе, съедал вареное яйцо с бутербродом (самый традиционный хлеб с маслом) и, мысленно разговаривая с матерью, ехал в Университет на своей «шестерке». Там, в Университете, все понимали, претензий за его лекции (на которых он не мог сосредоточиться и говорил какие-то несвойственные ему общие слова) никаких не делали. А через неделю и вообще предложили отдохнуть пару-тройку (а то и четверку) недель, и набраться сил. Тейхриб нехотя согласился – в стенах Университета он как раз и не чувствовал себя так одиноко, как в старой квартире у «Кропоткинской».

Так и вышло, что свой незапланированный отпуск Родион Карлович проводил, гуляя по любимым улицам Москвы, с раннего утра сбегая из пустой квартиры. Он перебирал историю каждой из этих улиц, выуживая детали из своей памяти, из заметок старых газет прошлого века, из фолиантов в Ленинке, да что там, – из того же Гиляровского.



Его часто поругивали коллеги в Университете и друзья за то, что он моментально перепрыгивал с одной научной темы на другую, как только одна из них становилась ему более интересна. Вот и сейчас, уйдя в краткосрочный отпуск и бродя по знакомым улицам, он – неожиданно для себя – думал вовсе не об окружавшей его истории, а о том, что крепко зацепило его в Италии. Этот маленький черный мяч, который таким удивительным образом попал ему в руки и так удивительно был уничтожен в тот же самый день в авиакатастрофе в аэропорту Шереметьево. Одна интересная мысль пришла Тейхрибу в голову и жаждала своего подтверждения документально. Родион Карлович, на неопределенное время получивший свободу от университетских забот, посвятил себя изучению документов в самых разнообразных заведениях города Москвы. Время же способствовало этому как никогда. Под давлением общественности, «на ветрах перестройки», большинство госучреждений СССР открыли свои архивы для более-менее свободного доступа. А Тейхрибу, как ведущему профессору МГУ, с его убедительной «корочкой», вообще без проблем можно было сидеть и копировать документы чуть ли не везде, от часа открытия до закрытия, при полной поддержке персонала. Родион Карлович проводил свои часы и в архивном отделе Ленинки, и на Лубянке, в библиотеках и архивах разных министерств и ведомств, и даже – в партийных архивах ЦК КПСС.



Кое-что стало вырисовываться, и это затягивало его в работу все больше и больше. Он уже не успевал прочитывать всю информацию во время своих посиделок в архивах, он просил сотрудников копировать ему нужное, забирал с собой домой и разбирал весь материал дома, порой засиживаясь до самого утра. Давал себе час-другой нервного сна, затем – холодный душ, и вот он снова – в логовах бумажно-архивного змея истории. Москва же, тем временем, менялась, плывя в бурном море перестройки-и-гласности, о которых его засыпали вопросами на восторженно-снисходительном Западе, на всех этих новомодных конференциях «Восток-Запад»: «О! Горби из гу-у-уд, Елцын из олсо гуд!!!».



Пока еще держались цены в магазинах, стали исчезать продукты – один за другим. Внезапно пропал кофе. Хорошо, что Тейхриб из каждой поездки привозил себе по нескольку пакетов любимой «арабики», а то без кофе ему – не жизнь. Потом пропали сыр, масло, колбаса. Чай продавался только краснодарский, третьего сорта, одни палки. Или странный турецкий, зеленый, без цвета и запаха. Пьешь его пьешь, и лишь терпкость во рту. Да, еще слух прошел, что он, этот чай, под радиоактивное облако где-то в Турции попал. Население явно не привыкло к бесцветному чаю, ожидая у прилавков хотя бы псевдо-черного. Но скоро уже и за зеленым выстраивались очереди. То и дело исчезали сигареты. Спиртные напитки продавали в обмен на пустые бутылки, по «две единицы товара в руки». А на окраинах страны уже попахивало кровью и пороховым дымом. «Союз нерушимый республик свободных» скрипел и шатался, готовый «дать дуба» под песни непредсказуемой молодежи, активно ждущей тогда своих «переме-е-э-э-эн». В магазинах Москвы ввели невиданный ранее режим – внутрь пускали только по паспортам со столичной пропиской. Но на полках уже ничего не было, кроме трехлитровых банок с березовым соком, произведенным из смеси промышленной лимонной кислоты и кубинского сахара. Студенты же, со своими новыми комитетами, играли в демократию, борясь с кафешками «только для преподавателей». Прибалтика, как и студенты, захотела свобод и независимости, за это в нее стреляли из автоматов нехолостыми патронами, а особо смелых били острыми саперными лопатками. Депутаты на съездах требовали отставки президента, а наиболее смелые члены КПСС публично сдавали партийные билеты... И Тейхриб вдруг понял, что самое время уйти в незапланированный отпуск «по состоянию», зарыться в архивах госаппарата, занявшись историей, которая отвлечет его от гнусной действительности.



Спустя дней десять после выхода в отпуск, рано утром, пока Тейхриб еще не успел сбежать из дому, в дверь к нему постучали. Постучали как-то неловко и даже застенчиво. Вчера, едва волоча ноги, профессор поднялся в свою квартиру, рухнул, в чем был, на диван, зарылся головой в подушку и, перед тем, как забыться, произнес фразу, понятную только ему: «хорошо, что тебя больше нет, и ты сгорел в этом аду!». От него изрядно пахло водочным перегаром, не многодневным и застоявшимся, а свежим, цивилизованно девственным.



Родион Карлович, только что вышедший из душа и прослушавший сообщение Статнова, жевал черствый кусок хлеба, тонко смазав его маслом. Перед этим он достал из холодильника початую трехлитровую банку томатного сока, решительно встряхнул ее, налил полстакана и выпил большими глотками. Жидкая глина. Хлебу на столе было суток двое-трое, на вкус он напоминал известку. Профессор тихонько рыгнул и поплелся в прихожую открывать. На пороге стояла невысокая, худенькая девушка, с неопределенным цветом волос, лет двадцати–двадцати трех, в потертых джинсах и белой футболке. С синяками бессонных ночей под глазами, бледная, она держала, трогательно прижав к груди, холщевый мешок. По ее виду было ясно, что в мешке находится нечто, вгонявшее эту девушку в трепет.

– Родион Карлович, можно к Вам? Это я, – Леся, подруга Сережи… – она осеклась, – то есть, – бывшая подруга... – тут она совсем сбилась и потупилась.

– А, Леся! Как же! Заходи, конечно. Покофейничаем. – Он сразу вспомнил эту девушку, часто видел ее в обществе своего ассистента Сергея. Да… Бывшего… Он горько сморщился. И жестом пригласил гостью на кухню. – Да, не разобувайся ты, у меня вон – грязища какая! Все руки не доходят...

Леся осторожно вошла в кухню и так же осторожно присела на край табуретки. «Леся, Ксюша, Настя... – думал Тейхриб, засыпая кофе, – всех их сейчас одинаково, по моде, называют. Совсем девочка. В дочки бы мне сгодилась». Мысли сразу переключились на мать. «Слушал бы мать, давно бы женился, вот и были бы у меня свои леси, ксюши и так далее. А то все диссертации, диссертации». Девушка, тем временем, с любопытством оглядывала профессорскую кухню и самого Тейхриба в спортивном костюме темно-малинового цвета с тремя полосками на рукавах, раскладывающего бисквитные печенья на небольшую тарелку.

– Родион Карлович, я к Вам на минутку, собственно, зашла. Только, вот, вернуть Ваши вещи. Ну, – одну вещь.

– Да, что ты говоришь? Что же за вещи?

– После катастрофы, ну, когда ... Сережа погиб...

– Да разве там что-то осталось? - Как-то глупо спросил Тейхриб и тут же сам себя выругал. – Прости, я почти ничего не знаю, как там и что. Мне сказали, что самолет полностью сгорел после такого удара.

– Когда самолет на этот бетонный ангар налетел, скорость-то уже на исходе была, но все равно – хватило... – так, без предисловия, девушка начала выкладывать то, что ей поведали в Шереметьево.

– Хватило для чего? – осторожно переспросил Родион Карлович.

– Хватило, чтобы корпус при ударе раскололся прямо перед крыльями, в конце салона первого класса, где Сережа сидел. Горючее они уже почти все выработали, так что, – пожар локальный был, только крылья охватило ненадолго. Но пожарные быстро затушили. А вот хвостовая часть самолета на полной скорости, Родион Карлович, прямо со всего маху въехала в первый класс. Кресла второго класса сорвало с креплений, и несколько первых рядов паровозом въехали в салон первого класса, снося все на своем пути. Кресла собрались, как карточная колода. Там всех превратило в отбивные котлеты. Всех, как это? – она сморщилась, – ну, – привилегированных пассажиров. Какой-то просто ужас! Там никто не выжил, ни-и-иктооо! Спасатели из Шереметьево говорили, что там крови прямо ... бассейн был... – она заплакала, тоненько так, и плечи затряслись.

– Потом корпус развалился, переломился, когда самолет уже остановился, и через несколько минут два бортпроводника, ну, те, которые в хвосте сидели пристегнутые, начали эвакуировать оставшихся в живых пассажиров... – Леся замолчала. Профессор суетливо подал ей стакан воды, чуть не опрокинув чашку кофе на столе, взял с колен полотняный мешок, отставив в сторону, и неловко погладил ее ладонью по волосам. Леся заревела в голос, и несколько минут Тейхриб пытался ее успокоить какими-то пустыми штампами, типа «ну-ну, все устроится», «время вылечит». Наконец, девушка выплакалась и продолжила, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

– Сереже моему голову совсем сплющило, и ... отрубило. Говорят, столиком, который он не убрал перед посадкой. Когда его тело спасатели из остатков фюзеляжа выносили, голова от тела отделилась, и они ее в мешок засунули. Поэтому его долго похоронить нельзя было, все опознания проходили, а знаете, как у них все это затянуто. Мы ведь его только три дня назад похоронили, почти целый месяц в морге пролежал. – И она опять заплакала, опустив голову в ладони. – А мы пожениться хотели после этой поездки.

– Я очень-очень сожалею... и сочувствую – переминаясь с ноги на ногу, пробормотал Родион.

– Да-да, спасибо... – Леся мелко покивала. – Но знаете, Родион Карлович, вчера мне рано утром позвонили из Шереметьево и предложили, если я хочу, забрать Сережины вещи, они ведь в багаже сохранились. У него же никого не было, кроме меня, родители погибли, когда он маленьким совсем был. Она рассказала о своей утренней поездке в аэропорт. Представительство «Алиталии» предоставило родственникам пострадавших автомобиль. Новенькая «Мазда» мигом пролетела Ленинградку и доставила девушку к багажному складу. Одно из помещений было пусто, только на бетонном полу, завернутые в полиэтилен, лежали различной величины предметы. Представитель «Алиталии», сутулый молодой человек с вежливыми и грустными глазами под тонкой оправой очков, встречал каждого посетителя индивидуально и сопровождал их между рядами аккуратно разложенных сумок, чемоданов и пакетов. Словно стесняясь, он тараторил так, что переводчик едва поспевал за ним, показывая на вещи, на багажные бирки и подсовывая квитанции. Он множественно извинялся, приносил соболезнования и предлагал под расписку забрать вещи погибших родственников и близких.

– Когда он подвел меня к Сережиным вещам, я их сразу узнала. Мы же вместе, как всегда – все вместе, собирали его в дорогу. Я уже вздумала уходить, чемодан и сумку на коляску уложили мне, а этот парень вдруг подбегает и говорит, мол «вот еще Вашего друга вещи», и протягивает мне вот это... Леся скатала холщевый мешок и высвободила из него, к величайшему удивлению Родиона Карловича, его собственный саквояж. Выглядел он так, будто никуда не уезжал из Москвы. Так же деловито блестела темная кожа боков, слегка потертая по углам, но все такая же «дорогая на вид». Тускло, но солидно и неприступно, как всегда, поблескивал замок. Правда, у скважины Тейхриб немедленно углядел несколько новых глубоких царапин. Черными пулевыми отверстиями зияли маленькие бронзовые заклепки дырок вентиляции.

– Бирка ручной клади почти стерлась от воды и раствора пенотушителя, поэтому представители авиакомпании пытались вскрыть портфель, чтобы узнать имя владельца, но тот не поддался...

– Да, уж, – не без гордости за дедовский и отцовский саквояж пробормотал Родион, – вещь старинная, умели делать...

– ...но тут один из спасателей вспомнил, – не слушая профессора, продолжала девушка, – что именно эту ручную кладь он пытался забрать в первом классе из рук пассажира с размозженной головой. Сережа, оказывается, держал его так крепко, что не выпустил даже при ударе, даже когда ему придавило и расплющило голову. Он так и лежал, накрыв его своим телом. А саквояж я тоже сразу узнала. Я часто Вас с ним в университете видела. Вот я и подумала, – передам Вам лично в руки. – Леся уже говорила без слез и боли в голосе, отрешенно глядя Родиону в глаза, словно тот был виновен в смерти своего ассистента-переводчика. Тейхриб отвел взгляд и посмотрел в окно. Из него доносился шум улиц. Движение по Кропоткинской набережной и на Большом Каменном мосту становилось в последнее время все более плотным. Пробки создавались как из-за растущего количества автомобилей, так и из-за частой остановки движения для проезда правительственных машин в Кремль. Раньше можно было слышать восторженные детские крики из бассейна «Москва». Родион, еще мальчиком, частенько ходил туда с матерью по выходным. Пять минут ходьбы, – и ты уже плаваешь в огромном бассейне, глядя, как над кремлевскими башнями кружат стаи ворон, облюбовавших престижные, «звездные» места. Но год назад бассейн закрыли. Говорили, что будут восстанавливать Храм Христа Спасителя. Мало кто верил в то, что при нынешней разрухе это возможно. Год прошел, а все никаких подвижек, та же пустующая площадь, однако мать Родиона Карловича, сидя у окна и глядя на пустующий бассейн, не раз говорила, что не пропустит ни одной службы, вечерней или заутренней, если чудо восстановления свершится.



Ей было неполных 12 лет, когда Храм–памятник воинской славы, Главный Храм России, в клубах пыли и дыма с грохотом сложился и рухнул, освобождая вид из окна на Кремлевские башни. Немного позднее забор скрыл руины, которые разровняли и вычистили дешевой лагерной рабсилой в течение двух недель. Вскоре за высоким забором заревели экскаваторы, начали рыть котлован, для величайшего сооружения в истории человечества. Через несколько лет оно вознесется над Москвой, накрыв город величественной тенью каменного Владимира Ильича Ленина. Девочка задирала голову и не могла себе представить, что здесь воздвигнется нечто высотой 420 метров! Еще через пять лет, в ночь на 18 октября 1936 года, черный коробок увез ее отца, Илью Тейхриба, профессора МГУ. Его обвинили по «шпионской» статье, как имевшего немецкие, родственные корни. Реабилитировали его посмертно, в 1958 году, в хрущевскую оттепель. Тогда же, на месте чудовищной ямы появился бассейн «Москва», как памятник поруганию и забвению отечественной славы и истории, которая не вписывалась в шаблоны задач «строителей коммунизма». По случайности или по недогляду, но семью не тронули и даже квартиру в престижном месте Москвы оставили семье «врага народа» для постоянного проживания с пропиской. А может потому, что отец из ссылки слезно просил семью в самые короткие сроки сменить фамилию. Письмо, более чем вероятно, прошло цензуру, о просьбе отца знали, но мать не стала менять фамилии, удивляя следователей своей стойкостью. Так Тейхрибы остались Тейхрибами.

– Ну, я пойду? – как из тумана донеслось до Родиона Карловича. Леся уже стояла в коридоре, сжимая в руках аккуратно свернутый мешок, – спасибо за кофе...

– Да, не за что. Извини. Заходи еще, – он поплелся в прихожую, поправляя очки, и помог девушке открыть тугую щеколду. – Крепись!

Последняя банальность прозвучала уже в закрытую дверь. Он пошарил в кармане куртки, висевшей здесь, же в прихожей, нашел маленький бронзовый ключ и вернулся на кухню. Сдвинув в сторону кофейные чашки и блюдце с печеньем, взгромоздил саквояж, вставил и повернул ключ в скважине. Саквояж раскрылся сам, без усилий, с легким причмоком. Ноги у Тейхриба ослабли, и он, бледнея, прислонился к стене кухни, к обоям в цветочек. На дне саквояжа, среди блокнотов, ручек, книг и буклетов, потерявших свой изначальный образ и цвет, наполовину утонув в бордовом желе свернувшейся крови, лежал черный круглый мяч. В утреннем свете на его боку отчетливо проступало клеймо из далекого мексиканского прошлого. Два худых голубя, усевшись на карниз, оглашали окрестности воркованьем. Этажом ниже хриплый голос соседа, пьяно и старательно выводил:



Сядем у та-а-а-апера за спиной.

Па-а-а-асмотрите, люди, на его руки.

Ну, давай сыграй, мой золотой.

Ты что ж такой, совсем седой?



Спой мне песню, дева-а-а-ачка, ну спой,

Про мою любовь, каторай нет бо-о-о-ольше.

Как шумит за окнами прибой...

Пойдем со мной ко мне да-а-а-а-мой.



Профессору хотелось пойти и заткнуть ему рот, но он машинально взял со стола хлеб, пропихнул в горло кусок «штукатурки», запил остатками сока. Потом поставил чайник на плиту, с третьей попытки зажег газ. Пока вода закипала, он вернулся в комнату. Постоял и, ткнув кнопку автоответчика, еще раз рассеянно выслушал сообщение от Юрия Статнова.





ГЛАВА 41





51 °30’40” N

0 °07’23” W

Лондон, Великобритания.

22 марта 2002 года.

Романов рассеянно слушал новости канала BBC, все как всегда, война в Ираке, увеличение госдолга, идиот Буш… Кристофер Норман, пресс-секретарь Андрея Романова в Великобритании, положил перед своим шефом на чайный стол времен императрицы Англии Елизаветы Первой традиционную подборку прессы, от официальной до желтой, так или иначе освещающую особу, отмеченную журналом «Форбс», как номер 12 в списке богатейших людей планеты 2002 года. Любопытное занятие за завтраком отвлекало Андрея Романова от ставшей уже традиционной утренней мигрени. Он отставил в сторону огромную кружку ярко оранжевого цвета с надписью «Лучший Папа», подарок сынишки. Ложечка жалобно звякнула о толстый бок, булькнул черный чай со сливками.



BBC News

«Бизнесмен Андрей Романов близок к завершению новой крупной сделки по приобретению недвижимости в Великобритании. Владелец известного футбольного клуба «Блюз», на который он, по непонятным причинам, вдруг потратил более 300 миллионов фунтов, готов выложить еще около 14 млн фунтов (25 млн. долларов) на покупку четырех коттеджей на северо-востоке Лондона».





Financial Times

«...все началось в ноябре прошлого года, когда после покупки дома недалеко от Севеноукс, на юго-востоке Лондона, он пригласил соседей на вечеринку с фейерверком. На следующий день владельцы четырех соседних домов, в которых традиционно селятся биржевые маклеры, открыв почтовые ящики, обнаружили предложение о выкупе их собственности, отмечает наш корреспондент Джеймс Харвич. Известно, что за каждый коттедж Романов предложил на 500 тыс. фунтов больше рыночной цены: три здания он готов купить за 2, 5 млн. фунтов каждое, а еще одно - за 4 млн. фунтов».





Daily Telegraph

«Андрей Романов, купивший площадь в 12 акров неподалеку от своего нынешнего особняка, планирует снести коттеджи и выстроить на их месте полноценное поместье, где, – как он выразился, «будет с избытком места, чтобы пинать мячик». Выражение, «пинать мячик», похоже, становится одной из его любимых фраз. Губернатор отдаленной северной провинции России в последние годы приобрел немало недвижимости во множестве стран мира. Порой это напоминает психоз или болезнь риэлторовской клептомании. В любой стране мира, где бы ни побывал этот известный бизнесмен, он, не задумываясь, скупает полюбившиеся ему участки земли. По большей части, он приобретает крупные поместья и замки, обязательной и значительной частью которых должен быть солидный участок с ровным полем. Жители соседних поместий неоднократно, и не только в одной стране, замечали, как Андрей Романов, в одиночестве, порой до глубокой ночи играет на своих полях в мяч. Порой он просто лежит на спине, подложив мяч под голову, смотрит в небо и сам с собой разговаривает, а иногда, по не подтвержденным данным, плачет».



– Ну не суки ли, Крис?! Откуда они все это вынюхали? Постоянный шпионский глаз за мной приставили? Позови Шнайдера, надо усилить сектор охраны. Ну что мне, всю жизнь под микроскопом лежать, как инфузории?

Романов широким движением скинул папку с газетными статьями на пол. Крис, не суетясь, собрал разбросанные листки и молча вышел из комнаты. Андрей откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и еще раз трижды проклял «сраных журналюг». Он посидел минут пять, потом притянул оранжевую, подарочную кружку, отхлебнул глоток чая со сливками и вернулся к своим манускриптам. Он снова и снова возвращался к рукописям и копиям документов, читал их и перечитывал, пытаясь уловить суть этих в корявых записях на обоях и ровном почерке в общих тетрадях. Первушин писал:



Оттягиваю бегство по причине неспособности поставить вопрос ребром: Жизнь или Смерть? У меня есть пища, мне не грозит цинга, мне не надо, чтобы не замерзнуть, добывать сало полярных зверей. Но у меня не было одежды. Сначала я думал: «Вот, изготовлю одежду и пойду к Земле». Потом я вспомнил про белых медведей, и отсутствие автоматического противотанкового ружья было прекрасным поводом откладывать бегство. Теперь конкурентоспособное оружие у меня есть. Однако я говорю себе, что, таща за собой байдарку, ружье и одежду, я не дойду до воды, не переплыву воду. При таком риске мне надо точно знать, где находится Остров. Ведь я не знал, какое пространство воды океана отделяет меня от дрейфующих льдов, от суши. Сколько мне потребуется идти по льдам? А если идти к воде, то надо тащить с собой мореходную лодку. И это не гарантия, что первый же шторм не ухлопает меня за пару секунд. А лодка «съедает» продовольствие, продукты. Их остается на пять-шесть дней пути. И даже за три дня я могу настолько углубиться во льды, что не найти потом Острова, если захочу вернуться назад. Все бы решила точечная навигация, сложный навигационный прибор. Но даже если бы у меня был такой прибор, я придумал бы что-то еще. А всего-то надо было встать и пойти. Чего проще, просто встать и пойти вперед.



Вы идете по земле, и одни звезды скрываются за линией горизонта, а другие появляются из-за нее. Это можно заметить, пройдя ясной ночью какие-то двадцать-тридцать километров. Чего проще, как только ориентироваться по этим звездам?



Отец выгонял меня из дома в тундру, как в свое время поступал с ним мой дед. Я благодарен ему за эти уроки по гроб жизни. Когда другим чадам приобретали велосипеды, он купил мне ружье. Причем, чтобы раздобыть его, отправился с ящиком водки на ту сторону к эскимосам. Вот такая в то время была торговля, а правильнее – контрабанда. Отца моего во время этого бартера запросто могли бы застрелить пограничники. Мы с отцом расстались навсегда, когда я стал «богемным подонком», как он меня назвал.



Я сидел на крыльце и курил самодельную трубку из табака первого урожая. Совсем как у себя в деревне. Смотрел на звезды. Как там мой сынишка? Вдруг отчетливо понял, что вернулся в свое детство, что это мой дом – может быть на десять лет, может на всю жизнь. Может это наказание за разгульную, беспутную жизнь? Может Лысого с его Пиджаками перестреляли и сюда вообще никогда и никто не прилетит. Мало ли было вбухано, вмуровано средств в Арктику?



Дождь всю ночь за окном

Как

Проплывающая

По

Каналу шхуна



Больше не могу смотреть на смоленскую тушенку – мне нужна живая пища. Бревна моего дома цвета сгнившей сливы с мочевиной по углам, где мочатся медведи и, видимо, раньше – собаки, расщеплены в венцах внизу в мочало. Ничего! Я еще построю дворцы! Я же бывший архитектор! Я всегда говорил моему сыну – я же архитектор, я все умею!



Почему не снится сын и жена, вот вопрос?



У меня все проверено и перепроверено. Снаряжение тяжелое, но это мое снаряжение. Стал на время вегетарианцем, питаюсь только льдом, водой и затирухой. Без пищи я уже могу отмахать сто километров. Можно попытаться удалиться от острова и потом искать его по звездам. Но я постоянно задаю себе вопрос – а надо ли возвращаться?

Мяч под рукой сразу заполыхал добрым теплом!



Все-таки, видимо, размеры солнечной системы не такие уж маленькие, если звезды меняют свое положение. Но и это можно учесть. Астрономы, навигаторы, родные, почему я не дружил с вами? Почему не соблазнил из тысячи отборных женщин самую страшную и тупую навигаторшу? Почему, как говорил Остап Бендер Бей, у меня была даже женщина зубной техник, но ни одной девушки астрофизика? Мы бы лежали с ней на стогу сена, и она рассказывала бы мне о звездах. Или на берегу моря. Из города доносится легкая музыка. Вот – Сатурн, вот – Кассиопея. А вот – Телец, Дева, Альфа-Центавра. У-у-у-уу, моя хорошая, хочешь? А это что за звездочка? N2-3Z? Она над Шпицбергеном? А не брешешь? Ну спи, родная моя, астрофизичка. Или пойдем в футбол поиграем – у меня даже и мяч есть, и ворота построим из кристаллов изумрудного льда! Ведь я даже в цирке работал. Почему бы не поработать в планетарии? Помню, физик в школе объяснял мне, почему мы не видим обратную сторону Луны, хотя она тоже вертится, как Земля. Дошло с трудом, и то на модели, повторяющей все движения. Зимой одни звезды, летом другие – это понятно. А какие-то звезды, и зимой и летом – это которые вверху или внизу? Большая Медведица у нас и Южный Крест у них. Мудень, опять, поди, все перепутал?!



Нужно терпение, бесконечное терпение, чтобы преодолеть арктическую пустыню. Нужно очень мало есть и очень много, и долго идти. Войти во вкус, прочувствовать нюансы этого. Летом, как это не покажется странным, можно умереть от недостатка пресной воды. Снег тает и смешивается с морским льдом.

Звезды за ночь проходят перед нами как солнце, но они значительно дальше и углы их относительно Земли меняются меньше. Если представить, что Земля была бы прозрачной, и мы бы видели звезды в любое время суток, можно сделать несложный прибор ориентации. То, над чем я сейчас работаю...



Пуночки, с которыми я живу в этих льдах круглый год, наверное, будут сопровождать меня в пути. Может, умирая голодной смертью, я услышу их прощальное: «Чилик-вик!».



Изучаю птиц с точки зрения их, так называемой, перелетоспособности. Если птица кормится на воде, то она может прилететь и за тысячи километров. Но попадаются кайры, у которых в желудках рыбой и не пахнет. Думаю, такая птица могла прилететь не далее, чем за восемьсот «кэмэ». Это столько, сколько мне надо будет пройти?





ГЛАВА 42




55°46’40”N

37°35’23”E

Москва, Российская Федерация.

28 июля 1991 года.



Номер гостиницы Измайловская, где поселился Юрий Статнов, находился в первом, «буржуйском», как он его называл, крыле комплекса. Все остальные эконом-номера были заняты какой-то очередной делегацией, какого-то очередного слета. Последние праздники командированных в столицу перед надвигающимся на страну голодом.

– Ты что такой худой стал? Как шкелет, одни очки блестят, да кудри седые! Жениться тебе надо, Родя! Вот уж седина – в бороду, а беса в ребро как не было, так и нет. Сам пожрать себе готовишь, небось? Никогда ведь не умел и яишню даже… – Юрий осекся, взглянув на Тейхриба. – прости, старик, давай-ка бабу Тоню помянем…



Статнов повернулся на углу убогой кровати и оказался как раз перед небольшим, черным ящиком минибара. Проигнорировав мелкие бутылочки со всякой гадостью, Юрий достал из холодильника и поставил на журнальный столик бутылку початой «Столичной». Она сразу же запотела в душной комнате. На столике появились: баночка маринованных опят и батон белого хлеба. Родион Карлович, однако, сидел в узком, неудобном кресле прямо, как статуя фараона, и не обращал особого внимания на приготовления своего бывшего однокашника.

– Ну, профессор кислых щей, давай по малой и потрындим за жизнь… Меня вот, слышь, начальником станции вчера назначили, небольшой, конечно, восемь человек, но зато, после стольких лет – командир.

– И где же твоя станция находится?

– Далеко, Родя, далеко. Острова Де Лонга знаешь? В Восточно-Сибирском море. Есть там один маленький остров неподалеку от острова Велькицкого и Жохова. Островок с гулькин нос, но на о-ооочень важном перепутье.

– Де Лонга, говоришь?

– Да, был такой английский мореплаватель.

– Ну, хорошо, хоть не Де Линде.

– А это кто такой?

– Да, тоже – мореплаватель, священник, но испанский. Как у нас в исторических документах Советской России говорили про церковников во время Гражданской войны - «с крестом и пулеметом». Он один из известных конкистадорских верховодителей. Уничтожил собственноручно цивилизацию майя.

– Да, брат, захватила тебя эта тема. Нет, чтобы подойти к ней хотя бы с точки зрения марксизма-ленинизма.

– Пошел ты, знаешь куда, комсомолец хренов…

– Да, шучу, шучу...

– Постой, – перебил его Родион, – ты ведь можешь меня взять на свою станцию?

– Да, ты что, совсем тут в Москве одурел что ли? У нас же пограничная зона! – Статнов плеснул по два пальца в маленькие граненые гостиничные стаканчики.

– Мне, понимаешь, выбраться надо отсюда. Подальше. Как можно дальше. Ты пойми… – Тейхриб поднял на друга красные от бессонницы глаза, но Статнов остановил его:

– Да, все понятно, старик, какие вопросы! Вижу, что ты уже на пределе. Я послезавтра улетаю в Магадан. А там, через неделю, на станцию. Успеешь собраться? Пристроим тебя как профессора университета, изучающего фольклор народов Якутии, славных строителей коммунизма в районах Крайнего Севера, – он весело рассмеялся, тряхнув белым, седым чубом.

– Ха-ха-ха, – передразнил его Тейхриб, – вери фанни.

– Чо-чо?

– Да, это так, – проехали. Так что, Юрка, заберешь меня с собой? – Глаза его посветлели, – Я в бессрочном отпуске, свободен. Нанаечку там мне найдешь... – и хитро улыбнулся.

– Ну, паря, приперло тебя на старости лет, – Юрий был, еще со школы, прямолинеен. – Там у нас кроме песца и белых медведей никаких женских особей нет. Я знаю одну нанаечку в Тикси...

Но Родион вдруг резко поднялся из узкого кресла, едва не опрокинув журнальный столик с водкой и закуской, и направился к двери.

– Ты куда, не посидели даже! Вовсе не по-людски как-то, немец...

– Все, спасибо за прием, старик, на станции твоей еще так наговоримся, тебе тошно станет. Я пойду, мне же собраться надо. Спальник, там, тушенка где-то у меня есть, пара-тройка банок. Вот, кстати, паспорт мой, тебе для оформления бумаг.

– Да ты что, Родя, у нас там запасов – на столетия вперед. И тепло у нас там – тонны угля, дизеля на всякий пожарный. – От неожиданности Статнов прикусил губу, дело принимало серьезный оборот. Он знал, что если уж Тейхриб что-то решил, то это не шутки. Взял паспорт, пробормотал под нос, – Догадливый...

Родион Карлович, уже стоя уже в дверях обернулся, поправил очки, сказал:

– У мамы водки «Столичной» и «Московской» бутылок пять осталось, «стеклянная, свободно-конвертируемая валюта», я с собой захвачу. Там у тебя на станции и помянем ее.

– Лады! И автоответчик свой выключи, трубку поднимай, когда я звонить буду. Завтра номер рейса до Якутска сообщу. Сколько у тебя мест багажа?

– Два. Для меня и для Кулуангвы.

Дверь захлопнулась.

«Во, дела!» – Статнов вернулся к столику, опрокинул в горло свой стакан с доброй порцией водки. Выловил пальцами юркого опенка. Постоял, крякнул и замахнул вторую, не тронутую Тейхрибом. «Так, стоп, какой-такой… Куланга, Калаанга?» - Статнов, будто только что проснулся.





ГЛАВА 43




75°43’54”N

152°28’48”E

Полярная станция «2-1456 «Теплый стан»,

Остров Пустой, Восточно-Сибирское море. СССР,

21 августа 1991 года.



Юрий Ильич, Юрильич.... Ильич! Да проснись же ты, йокарный мамай! – Радиоинженер Талгат Ниязов тряс за плечи, спавшего по привычке в спальнике, а не укрываясь им, как все остальные, начальника полярной станции. – Ох, и воняешь же ты братец-комбат. Кто ж пьет так спиртягу, не разбавляя? А еще луковицей закусывать, ээ!

– Чо ты орешь под ухо, и так ничего не слышно. Видел вчера, как Родион мне в ухо мячом своим заехал мексиканским? Я думал, у меня голова отвалится, – Юрий глубоко вздохнул, сев на кушетке, поднял на радиотехника тяжелый взгляд, и, выдохнув похмельный шлейф, спросил, – Ну, что там у тебя? Американская подводная лодка опять всплыла?

– Да нет, Юрий Ильич, хуже.

– Что такое?

– Радиограмма вот пришла, срочная радиограмма, – он протянул начальнику станции изрядно смятый и влажный листок бумаги.

– Талгат, ты ее из одного места вытащил, – поморщился Статнов.

– Поскользнулся на торосе, Юрий Ильич. Оттепель такая, что скоро наш ледниковый остров в Америку уплывет...

– Чур, тебя! В Америку захотел! Так, ну что тут? - Начальник станции, разгладив тяжелой рукой помятый листок, принялся читать:



«Станция «2-1456 «Теплый стан»

Начальнику станции Статнову Ю.И.

Приказ 3/12 от 21 августа 1991 года.



В связи с возникшей чрезвычайной ситуацией и невозможностью дальнейшего жизнеобеспечения полярников, приказываю в ближайшие четыре дня законсервировать станцию для возможного дальнейшего ее использования в будущем.

Предлагаю собрать самое необходимое, исключая продукты питания.

Особым приоритетом считать сбор всех материалов и рабочей документации с метеорологическими, геологическими, погодными и другими исследованиями, а так же – графики движения самолетов, базирующихся на Тикси, и судов в подответственной Вашей станции акватории. Материалы проводить под грифом «Секретно. Спецпользование». Вертолет Ми-8, Борт 17А36, будет выслан в пятницу 2 сентября и доставит всю команду на ближайшую базу на станции острова Котельный.

Заместитель Начальника Управления Полярными станциями

Северного Морского Пути

Стародубов Н.К.



– Вот такие дела, Юрий Ильич, – с нервным смешком произнес Талгат.

– Да, они что там, с ума вдруг все поспрыгивали! У нас же измерения молипомы не закончены! С миграцией медведей тоже не все понятно... Постой, Талгат, полеты бомбардировщиков они тоже останавливают? – Начальник станции вскочил и нервно заходил по крошечной комнате.

– Командир, тут дела посерьезней, кажись...

– Да, что ты понимаешь?! Сидишь, брат, со своими кнопками, ну и сиди...

– Командир, по радио много чего не поймешь, но, по-моему, в Москве что-то серьезное происходит. Кажется, Горби сдвинули с помощью танков. Рано утром ребята с большой земли морзянку толкнули: в Москве войска, танки. Стреляют. Люди убитые есть.

Талгат стоял посереди комнаты, переминаясь с ноги на ногу и глядя исподлобья на шефа, уставившегося на радиомеханика широко раскрытыми глазами.

– А ты уверен, что твои радиоманы на этот раз не шутят?



Около года назад «радио-пираты», как называл Юрий дружков Талгата из клуба радиолюбителей, незаурядно пошутили, передав якобы официальное сообщение, что с военного космодрома Плесецк вылетела баллистическая ракета. Незапланированно сменив траекторию, вместо уничтожения цели на Чукотке, ракета, якобы, прямехонько летит точно в район расположения полярников. Всем предлагается немедленная эвакуация, на которую остается ровно десять минут и шестнадцать секунд... И ведь начали эвакуацию! А потом вся станция, без всякого уважения, ржала над своим начальником до коликов.

– Нет, Юрий Ильич, – буркнул Талгат, – вот еще одно сообщение, и он протянул второй листок начальнику. Статнов, окинув бумажку взглядом, начал читать где-то с середины.

«…отдельные экстремистские элементы и просто горячие головы, не разобравшись в ситуации, пытаются возводить вокруг так называемого «Белого Дома» баррикады. Решением Государственного комитета по чрезвычайному положению с двадцати одного ноль-ноль в Москве вводится комендантский час. Гражданам, не имеющим специального пропуска, входить в дома запрещается. Нарушители будут задерживаться сотрудниками правоохранительных органов. Для поддержания законности и порядка в город будет введен дополнительный контингент внутренних войск, в том числе, – танки и боевые машины пехоты. Граждан просят сохранять спокойствие и во избежание несчастных случаев воздерживаться от пользования частным автотранспортом. Временно исполняющий обязанности президента товарищ Янаев».

- Что это за херь? – ошарашено спросил Юрий. Он отложил листок с радиограммой в сторону и, видя, что Талгат не шутит, мрачно выдавил,

– Давай, подымай бойцов, парень. Сегодня вторник, времени до пятницы всего-ничего. А собрать барахла много надо, да и оборудование приготовить, законсервировать.

– Понял, Юрий Ильич, – с готовностью затараторил радиомеханик.

– Да, и вот что... Родиона пока не тормоши, пускай поспит. Он ведь сюда, можно сказать, в отпуск приехал, поправляться после своих стрессов. А ходит, как пыльным мешком по голове стукнутый. И пишет, и пишет. Писатель! У него еще адаптация с часовыми поясами не прошла, а вот уж и – назад. В Москву! Жалко, так и не поиграли мы с ним в футбол, как следует. Как когда-то в альма-матер, – он вздохнул и почесал живот под тельняшкой.



Дни на станции были для Тейхриба, действительно, и странные, и непонятные. Он вел себя очень тихо, как затворник. Даже на пути из Москвы в Якутск и потом оттуда до Тикси, он все время полета просидел, уткнувшись в свои бумажки, которые то и дело доставал из саквояжа. Он что-то там сверял, клал их на колени, разглаживал, читал. Делал пометки на полях листков из школьных, в клетку, тетрадей, испещренных мелким аккуратным почерком. Он заглядывал в копии каких-то документов, писал столбцы цифр и даже математические формулы. Достал весьма подробную географическую карту мира и, поправляя очки, вычислял что-то с помощью циркуля и маленькой прозрачной линейки. Не прикоснулся к пластиковому завтраку «Аэрофлота» и опять отказался от водки, участливо предложенной Статновым.

– Что, новая диссертация, Родя? Мало тебе твоей по кровавым индейским ритуалам? Давно бы уж делом занялся: кооператив какой-нибудь научный открыл...

– Вот вернусь, и открою, – отмахивался Тейхриб. – Может, и тебя к себе возьму, – консультантом по перелетным птицам.



С оформлением его на станцию проблем не возникло вовсе, спасибо хорошим, дружеским связям Статнова с «Большой Землей». Хоть и погранзона, а, по словам коменданта Тикси, «кто ж там, на хрен, границу переходить будет?». Сроку, правда, много не дали. Два месяца. До новой загрузки продовольствием, горючим и оборудованием в конце октября, перед совсем уж долгой зимовкой. На станции Тейхрибу выделили «койко-место» заболевшего и не прилетевшего на эту вахту второго метеоролога. Для работы же Тейхриб облюбовал себе место в закутке радиорубки, с небольшим столиком и парой книжных полок, которые тут же заполнил привезенными с собой книгами и папками с документами. Туда же поместил он и свой артефактный мяч. В радиорубке Родион проводил большую часть времени, игнорируя и суровую северную красоту, и даже приходившего иногда поболтать Статнова. И тот вскоре оставил его в покое. Лишь изредка профессор выползал «на свет божий», подышать воздухом и подставить лицо последним солнечным лучам. Погода, и правда, была прелестной. Необычное для этого времени года тепло радовало полярников, ледник подтаивал и ручьями стекал в море. Станция находилась на краю векового ледника, «приросшего» к острову Пустой, одному из десятков Новосибирских островов в Восточно-Сибирском море, в группе островов Де-Лонга, на 75-ой широте. Основной ее задачей, как и многих других таких же станций, было, в первую очередь, обеспечение навигации и безопасного движения судов по Северному Морскому Пути. Кроме того, следовало проводить метеорологические и другие научные наблюдения. В частности, иногда приходилось дублировать радар «Старшего Брата» – соседней, более северной, полярной станции на острове Жохова, координирующей полеты стратегических бомбардировщиков Ту-95.



Очередная бессонная ночь, уже третья кряду, доводила, и без того измотанного Родиона Тейхриба, до эмоционального ступора. Прошлой такой же ночь он долго не спал и свалился в забытьи прямо перед самым подъемом команды. Почти в восемь утра. Его никто не трогал, не расталкивал перед завтраком. Гость есть гость. Той ночью профессор использовал по назначению небольшую, но очень эффективную – по части производства тепла – «печку-теплушку». Использовал он ее для уничтожения всего, что приволок с собой на станцию в стареньком рюкзаке и прадедовом саквояже. Как писатель-маньяк, он рвал из книг страницы с пометками, одну за другой, одну за другой, с корнем, чтобы быть уверенным, что форсированный кислородом огонь поглотит все. Огонь поглотил почти все с удовольствием. Почти все, да. В последний момент, прежде чем бросить в узкое окно печурки оставшуюся папку, Родион Карлович с горечью посмотрел на нее: уничтожить свои многочисленные заметки, все, что собрано и скопировано в Москве, в архивах и когда-то закрытых библиотеках, в схронах Лубянки, в Ленинке, все, что наспех записано на кухонном столе в родной квартире, на бульварных скамейках и стойках первых кооперативных кафешек? Что-то остановило его руку, заморозило предплечье, запястье. Слезы нахлынули, будто он гимназистка, сознание затуманилось, Родион бросил взгляд на черный мяч, поблескивающий с полки. Клеймо бога Чаака светилось, будто огонь неоновой рекламы какого-нибудь ресторана на Тверской-Ямской. Тейхриб резким, неврастеническим движением дернулся к мячу, чтобы сбросить его на пол, но волна жара отшвырнула его руку в сторону. Профессор с удивлением посмотрел на свою ладонь, - подушечки пальцев горели, как от ожога. Он встал, надел длинный тулуп, в котором Талгат в суровые морозы выходит проверять работоспособность оборудования. Потом натянул на руки войлочные, обшитые грубым брезентом, рукавицы, нагнулся за мячом. Тот вдруг превратился в какой-то скользкий кусок мыла и Родиону пришлось приложить сноровку и усилия, чтобы не выпустить из его из рук. Мяч то и дело норовил выпрыгнуть из объятий, в которые его заключил Тейхриб, прижимая к груди. Наконец ему удалось крепко зажать в ладонях этого строптивого колобка. Чертыхаясь, Родион Карлович с серым лицом и горящими глазами, вышел из радиорубки, ударившись головой о косяк и едва не выпустив мяч. Он направился к краю обрыва. Под ногами с визгом заметались две станционные лайки, обрадовавшиеся человеку.

Родион Карлович дошел до места и трясущимися руками поставил мяч на край ледника. Где-то внизу глухо и недобро рокотали невидимые волны Восточно-Сибирского моря, было, темно, холодно и промозгло, северный ветер рвал седую шевелюру Тейхриба. Мяч стоял одинокой черной точкой на белой странице припорошенного снегом льда, словно дожидаясь страйкера на одиннадцатиметровой позиции пенальти. Тейхриб, на ватных ногах, спиной вперед, боясь упустить Кулуангву из вида, отошел на несколько шагов. Над мячом вдруг начал подниматься пар. Редкие снежинки таяли, не долетая до его каучуковой поверхности. Лед под мячом заметно таял и вскоре тот уже сидел в небольшой круглой луже, в ложбине, как чайная чашка в блюдце. Тейхриб наклонил голову, протер слегка запотевшие очки, прищурился, будто прицеливаясь, и, неуверенно держась на поролоновых ногах, двинулся вперед, чуть ускоряясь. Собрав остатки сил, он пнул мяч в далекую пустоту, сливающуюся где-то со ртутью морских волн. Некоторое время он еще к чему-то прислушивался, ожидая услышать далекий всплеск воды, но порывистый ветер заглушал все звуки. «Тон Гуха», – прошептал профессор. Потом он вернулся в кубрик радиорубки. Не раздеваясь, он рухнул на небольшую кушетку и провалился в черный колодец сна.



Утром Талгат Ниязов снял с него тяжелые унты, уложил худые ноги обратно. У Родиона Карловича даже не дрогнули веки, он не шевельнулся, не перевернулся на бок. Так и пролежал неподвижным мешком до полудня. Ночью выпал долгожданный снег. Кроме того, случилось еще кое-что. Во-первых, из лагеря пропали две лайки: Белка и Стрелка. Полярники называли их космонавтками. Они ушли в неведомом направлении, пропали совсем. Снег замел следы. А еще ночью приходил главный хозяин территории – медведь. Он шатался меж домиками, терся об углы радиорубки, скреб длинными когтями о деревянный сруб и двери котельной. Помочился. Громко рыкая, даже пытался завыть, высоко задрав большую голову к черному небу. Полярники не выходили, не разряжали боезапас винтовок, чтобы отогнать гостя. Ревела метель, собаки молчали. Их, видимо, уже тогда не было. К утру, медведь ушел, а с его уходом ненадолго закончилась и непогода.



Выйдя около двух часов дня на свежий заполярный воздух, Родион ошалел, увидев, как его Кулуангва мечется под ногами семерых, раздетых по пояс, мужиков, самозабвенно гоняющих черный мяч по белой от свежего снега льдине. Тейхриб замер, разведя руки. Статнов же, хохотнув издалека, крикнул, выпуская облачко пара:

– А вот и вратарь проснулся, наконец! Родя, давай в ворота! Ты ж хорошо стоял в универе! – Подбросив мяч на колено, он легонько навесил его в раскрытые ладони Родиона Карловича. – Извини, старик, что пользуемся твоим мячом.

– Юра! Юра! Этот мяч нельзя трогать! Нельзя! Нельзя!

– А что ж ты его, Родя, на произвол судьбы бросаешь? Я его сегодня утром у радиорубки нашел. Его, похоже, еще ночью Барин облюбовал, облобызал всего, обслюнявил. Барин к нам сегодня ночью пожаловал...

– Какой еще барин? – Вид у Родиона Тейхриба был потерянный и затравленный, будто его предали. Статнов опять расхохотался, глядя на него.

– Какой Барин? Да, почитай, два месяца его не видели, вот какой Барин, – процитировал он диалог цыган из своего любимого фильма.

– А? Я с ума схожу?

– А-ааа, – потянул Статнов, – ты же не знаешь, к нам нынче ночью белый медведь в гости пожаловал. Мы его Барином величаем. Он к нам время от времени пожрать приходит, а если мы не даем, так он начинает все вокруг крушить. Вон у Талгата пару месяцев назад чуть антенну не повалил, зараза такая. А вчера пришел, выл всю ночь, метель дикая. Не выходить же, чтоб его покормить, в этакий шторм?! Вот он и колобродил тут один. Собак напугал, до сих пор их найти не можем. Может, даже пожрал он их. Вот с этим твоим мячом в зубах он и шароебился тут всю ночь. Ревел меж домиками, вызывал нас. Тейхриб понуро опустил голову и осмотрел изрядно покусанный мяч. Обтер с него прилипший снег внезапно вспотевшей ладонью. Профиль Бога Чаака, неповрежденный, отчетливо проступал на пористой поверхности. «Вот же, чертов медведь!» – обреченно пробормотал Родион Карлович. Ветер трепал копну длинных, седых волос, создавая время от времени вокруг его головы курчавый, словно цветок хризантемы, ореол. Наконец, Родион, спрятав очки во внутренний карман тулупа, безропотно понес Кулуангву к двум черенкам лопат, служившим воротами.



2 сентября 1991 года



Тяжелогруженый Ми-8 стоял «под парами», с включенным двигателем, лопасти его медленно вращались. Стоял он на незаметенной площадке, в нескольких метрах от радиорубки полярной станции «Теплый Стан», практически на самом краю ледника. В пятнадцати метрах ниже бились холодные волны Восточно-Сибирского Моря. Метель усиливалась, и невозможно было себе представить, что всего лишь три дня назад полярники выбегали из домиков по пояс голыми и играли в футбол под прямыми лучами арктического солнца. Об улучшении погоды можно было только мечтать. Командир экипажа, багровея от гнева на «полусонных чертей» – зимовщиков – орал, что было сил в его луженой глотке: «Да, бляха муха! Пацаны! Ну, сколько можно ждать! Еще полчаса, и мы здесь застрянем на сто лет, йокарный стос! Вы чо там потеряли, вашу мать?! Метель какая! Через пару минут всю мою машину занесет!». Шторм, и впрямь, разыгрывался не на шутку. Со стороны моря медленно надвигалась белая стена. И на пятаке площадки снежная круговерть уже наметала сугробы под колесами «вертушки». Шесть человек зимовщиков и один «гражданский» суетились у радиорубки, сваливая последние вещи в зеленые брезентовые мешки.

– Родион! Родион! Ах ты, немец! – кричал Юрий, прикрывая лицо рукой от колкого снежного крошева, – давай же! Уходим, уходим, старик! Не дай Бог, зависнем здесь до следующей судоходной компании.

Родион Карлович суетливо метался между металлическими «скворечниками» домиков по- бабьи всплескивая руками.

– Ильич! Не отпустит он нас! Его надо найти! Мы все сдохнем тут с ним, вместе с ним!

– Да, кто не отпустит-то, ты чо городишь, Родя! Уходить надо!

– Где мяч? Куда твои орлы его подевали? Футболисты хреновы! – Ветер сдувал слова профессора.

– Да найдется он! Наверняка в мешке каком-нибудь. Не переживай ты так! Прилетим на базу, обещаю тебе, – все перероем и найдем! Все, уходим, Родион, уходим! Даже если его в мешках нет, твой мяч сейчас вместе с этой станцией будет законсервирован. Никуда он не пропадет! Через полгода, может и раньше, вернемся, – пришлю я тебе его на блюдечке с голубой каемочкой. Давай, пошли!

– Да, нет! Ты не понял! Его надо найти! Найти и сбросить в море, к чертовой матери! Уничтожить, избавиться от него навсегда...

– Ты псих, немец, я давно это знал!

Сгибаясь от ветра и снега, воронкой восходящего от запущенных винтов Ми-8, Юрий Статнов под локоть потащил Родиона к открытой двери вертолета. Тейхриб уже не сопротивлялся. Тяжело плюхнувшись на металлические сиденья в заиндевевшем салоне, между тюками и ящиками с оборудованием станции, мужчины перевели дыхание.

– Командир, – стараясь перекричать шум, крикнул Статнов, – уходим! Все уходим! Давай, а то засиделись мы тут!



Давно ожидавший сигнала, командир только бросил дежурное: «Пристегнитесь!», хотя отлично знал, что многие седушки давно уж без ремней. Родион поискал вокруг пояса ремень, но обнаружил только две стальные скобы и лохматые капроновые концы того, что когда-то было ремнем. Статнов заметил его движение и, усмехнувшись, закричал Родиону в ухо: «Парни-вертолетчики очень любят по горам на лыжках кататься! Так вот эти ремни – самая что ни на есть лучшая снасть, чтобы к подъемнику, ты понял? – ну, к этой «швабре» – пристегиваться. Чтоб на вершину доехать! Так что, держись-ка ты за меня! Я тяжелый, лучшее средство от тряски и воздушных ям!



Рев двигателя, казалось, проник в каждую заклепку борта вертолета, сотрясая мелкой дрожью все, что находилось внутри. Гул достиг апогея, как при взлете реактивного лайнера, когда командир экипажа, пригнувшись, выбрался из кабины и закричал.

– Ильич, я оторваться не могу! Чертовщина какая-то! Такое ощущение, что мы примерзли или страшно перегружены. Второе-то вряд ли, мы еще тонны полторы, как минимум, принять могли бы!

– Так, что происходит-то? Мы уходим или нет! – сквозь грохот и клубы пара крикнул Юрий

– Я сейчас спущусь, посмотрю, что там с шасси!

– Надеюсь, ты не останешься на станции, командир, ты же не большой любитель консервированной пищи? – гыкнул, стоящий рядом Толгат. Командир экипажа, с трудом пробравшись, через ноги сидящих, ящики и горы тюков, дернул рукоятку замка и открыл дверь. Тотчас снежный вихрь ворвался внутрь борта 17А36. Прикрыв глаза рукой и сорвав со стены небольшую пожарную лопату с красным черенком, летчик шагнул, пригибаясь, в черный проем, в снежную круговерть. То, что открылось его глазам, поразило его. Вертолет вовсе не стоял, вмерзший в льдину, он висел в воздухе, оторвавшись на десять-пятнадцать сантиметров, покачиваясь под порывами ветра. Какая-то невидимая и непонятная сила не давала стальной машине в сотни лошадиных сил выпутаться из снежной воронки и подняться в воздух. Чертыхнувшись, командир, взобрался на борт, захлопнул дверь и выдохнул на Статнова:

– Вы что там, магнитные рудники у себя под станцией развели за последние две недели? Нас как магнитом назад тянет, будто кто на резиновых подтяжках держит.

– Может с двигателем чего?

– Нормально все с двигателем, вчера проверялись!

– Так что решаешь-то, командир?

– Ну, вот что, Ильич, я сейчас свой афганский трюк применю. Как в Кандагаре. Сдам сейчас резко в сторону, как от «стингера»…

– Помогало? – встрял Родион Карлович.

– Помогало, брат, и как помогало!

– Ну, ладно, афганец, давай, уходи от этого «стингера» – проревел Статнов.

– Я, мужики, дверь открытой оставлю. Так, на всякий пожарный. Ты сядь-ка рядом. Как из зоны выберемся, трясти перестанет, – закроешь ее, понял?

– Добро, командир! Держу руку на пульсе твоей машины! – Он поменялся с Талгатом местами и сел у двери, держа ладонь на красном рычаге. Пилот скрылся в кабине, и через минуту шум двигателя перерос в настоящий рев. Вдруг вертолет резко дернуло вправо. Он резко накренился, да так сильно, что все, не пристегнутые, включая Родиона Тейхриба, посыпались на пол вперемешку с тюками и ящиками. Некоторое время казалось, что машина, накренившись под сорок пять градусов, на полных оборотах двигателя стремительно и, практически задевая винтами занесенные снегом торосы, несется к обрыву ледника. Вот промелькнул край обрыва и, словно попав в гигантскую, воздушную воронку, вертолет устремился вниз, где бились холодные волны. В какое-то мгновение экипаж сумел выровнять машину, начал вытягивать ее к кромке ледника. Однако непонятное притяжение продолжало тянуть Ми-8 в Восточно-Сибирское море. Черные волны мрачно бушевали внизу, под сотрясающимся в воздухе вертолетом. Пока второй пилот удерживал машину, командир вывалился в салон и закричал: «Если потянет вниз, я постараюсь удержаться на краю обрыва, на небольшой высоте, а вы – эвакуируйтесь через дверь, на ледник! Приказ ясен? Я спрашиваю, – понятно!? Братцы, по моей команде!». Одуревшие от бросков по салону, полярники закивали головами, а Статнов ухватил за руки Тейхриба и усадил его на пол, прямо перед щелью в двери. Командир исчез в кабине, спустя мгновение, «вертушка», прижимаясь к леднику, поднялась и повисла у его кромки. Летчик высунул в салон руку и несколько раз показал большим пальцем вниз – пора! Статнов дернул ручку, открыл дверь и крикнул Родиону в ухо: «Давай, старик! Иди за своим мячом!». До поверхности льдины было метров пять-семь, но в круговерти метели они казались десятками метров. На профессора напало какое-то оцепенение, он был не в силах шевельнуться, вцепившись в края двери. Уходили дорогостоящие секунды, поэтому начальник станции, расцепив пальцы Родиона, и наклонив ему голову в дверях, сильным пинком ноги, вытолкнул «гражданского» в черный проем. Глянув вниз, он обнаружил, что профессор упал плашмя, уцепился за торосы, распластавшись на льдине, как андреевский флаг. Следом, прямо в живот Тейхрибу, полетел его саквояж. Видно было, как профессор ойкнул, сжал колени, затем, приподнявшись, махнул рукой, дескать, все нормально.



Статнов усмехнулся: «немец, елки-моталки», и, повернувшись в дверях, притянул за пояс следующего. Талгат только приготовился к прыжку, как вертолет, неожиданно, будто освободившийся из пращи камень, резко оторвало от земли. Будто Тейхриб был тем самым последним крючком, удерживающим тяжеленную махину. Вертолет резко завалило набок и он, сильно накренившись, устремился носом прямо на ледник. Талгат, не удержавшись в дверном проеме, вывалился наружу, скользнул по стальной лестнице обледенелыми рукавицами, и с хриплым криком полетел в темноту, через мгновение скрывшись в свинцовых волнах. Вертолет, тем временем, ткнулся носом в край обрыва, двигатель пронзительный заскрежетал, звук тут же перешел в жуткий ультразвуковой свист. Клепки обшивки пулями зашлепали по льду. Задев твердую поверхность, лопасти винтов, корежась, вспахивали лед, рассыпая фонтаны ледяного крошева. Последовал глухой удар корпуса, Ми-8 развернуло несколько раз, прикладывая о вертикальный обрыв. Баки с горючим воспламенились, и летательный аппарат обратился в огненный шар. Взрыв сотряс погруженный во мрак остров. Горящие обломки, осыпаясь фейерверком, посыпались в мертвые воды.



Отделившиеся от удара лопасти машины, чуть взлетев вверх, упали на льдину и, крутясь волчком, понеслись вперед, почти параллельно поверхности льда. Последним, что увидел Роман Карлович Тейхриб, профессор археологии и истории искусств Московского Государственного Университета СССР, успевший приподняться на локтях, был огромный белый смерч, стремительно надвигавшийся на него. Мощный удар перемолол профессора и, увлекая останки его тела далеко вперед, разметал их красными бесформенными пятнами по ледяной поверхности острова.



Утро следующего дня выдалось светлое и приветливое, совсем как два дня назад. Шторм прекратился еще ночью, метель улеглась и низкое солнце размытым пятном повисло над горизонтом. Темно-зеленая будка радиорубки полярников стояла заметенная снегом. Внутри, в черной пустоте было тепло, будто всю ночь, кто-то топил печку. Пахло горелым. На затоптанном полу, на металлическом столе с оцарапанными краями, на опрокинутых табуретках, на старом лежаке валялись листки обожженной бумаги: тетрадных листов, исписанных мелким почерком Тейхриба, печатных статей, копий из газет и журналов. Было видно, что многие сгорели дотла, другие сильно обгорели, а некоторые только обвело по краям черной каймой. На средней полке, над рабочим столом Талгата, в ворохе пострадавших от огня бумаг, лежал мяч. Лежал там, куда забросил его Талгат после футбольного матча, не подозревая, что это станет причиной гибели их всех: экипажа вертолета, группы полярников и гостя-профессора.



В который раз артефакту пришлось остаться совершенно одному, на абсолютно неопределенное время. Винты вертолета уничтожили его последнюю надежду покинуть ледяную пустыню. Если бы кто-нибудь мог дотронуться до мяча, то сразу почувствовал бы остатки тепла. Остатки того невероятного жара, который раскалил позавчера вечером этот вагончик до температуры хорошей финской бани. Иногда малое строение даже мелко тряслось, падали табуретки, дико плясали металлические кружки на столе. Казалось, что мяч хотел, спрыгнув с полки, пробить дверь или окно и устремиться вслед рвущемуся в снежное небо борту 17А36. Сейчас же он тихо, будто смирившись после проигранного раунда, остывал на полке меж выгоревшими листами, привалившись к брошюре «Правила игры в футбол». Снаружи светило солнце, свежий снег ослепительно блестел, иногда срываясь с кромки льдины веселой поземкой. Старый полярный медведь, известный зимовщикам под кличкой Барин, раскачиваясь из стороны в сторону, обходил свои владения. Он был удивлен и раздосадован тем, что станция оказалась совершенно пустой и безлюдной. Даже злейших врагов, брехучих лаек, и тех не было. Медведь дошел до радиорубки, поднял голову и принюхался. Потерся об угол сруба, за долгие годы пожелтевшего от его мочи. Традиционно помочился. Обогнув сугроб, он приблизился к двери. Ага! Кажется, здесь для него кое-что оставили! Нагнув тяжелую длинную шею, Барин длинно втянул запах, примериваясь к круглому предмету так и этак. Потом ухватил уже подмороженный, но еще сладко пахнущий кровавой свежениной гостинец и, пофыркивая, поковылял восвояси. Оторванная голова профессора Родиона Карловича Тейхриба, стеклянным глазами, не мигая, смотрела в медвежью глотку.





ГЛАВА 44




43 °57’12″ N

7 °03’10″ E

Ницца, Средиземное море, Франция,

6 июля 2009 года.



Желтый мячик «Dunlop» звонко ударился о сетку ограждения теннисного корта, отскочил, заставив полупрозрачную металлическую вязь некоторое время издавать легкие звуки. Мяч откатился в угол корта и замер под столиком, уставленным прохладительными напитками и фруктами. Легкий бриз доносил плеск волн Средиземного моря, крики чаек, редкие гудки морских судов. Из невидимых динамиков тихо лилась музыка – Кит Джэррет замысловато прикасался к пианино.

– Папа! Па-а-ап! Мячик брось, пожалуйста! – Закричал высоким голосом мальчик лет десяти в яркой оранжевой тенниске и голубых шортах, прикрыв глаза козырьком ладони. Его сестра-погодок, стоя на другой половине поля, широко улыбалась. Андрей Андреевич дернулся в деревянном шезлонге, едва не опрокинувшись, чем вызвал взрыв детского смеха. Черное махровое полотенце полетело на прорезиненную крошку корта. Романов потер глаза, немного смущаясь под взглядами детей и их пожилого тренера, проворчал:



– Что-то я тут с вами заскучал совсем…



– Да, ты не заскучал, дэди, – дочь Даша всегда звала отца на английский манер, – ты, как дедушка, старым пердуном становишься! – и она прыснула, прикрыв рот ладошкой.

Романов добродушно засмеялся, нагнулся, поднял мячик, бросил его сыну на ракетку. Жестом велел стоящему в сторонке молодому человеку принести очки. Насадил их на нос, еще раз улыбнулся скачущим по площадке детям и уткнулся в манускрипты своих «полярников». Часть записей была размыта водой, но почти все ксерокопии документов сохранились в читабельном состоянии.



ИЗ АРХИВОВ РАЗВЕДКИ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА

5-е делопроизводство части

1-го обер-квартирмейстера Управления

генерал-квартирмейстера

Главного Управлениея

Генерального Штаба



Ваше Превосходительство,



Необитаемая область между Аляской и Северным Полюсом могла быть использована в качестве цели для испытательного запуска беспроволочной передающей системы.

[размыто водой]

…разрушительный, электрический волновой сверх-выстрел по этой цели. Однако принятые в те дни географические координаты не были достаточно точны для подобной задачи. Как бы ни скрывал г-н Тесла демонстрацию своего энергетического оружия, он, наверняка, был сильно напуган. Потому ли, что промахнулся по назначенной цели и создал угрозу для населенных областей планеты, или потому что, оружие сраб… чрезмерно сильно, приведя, простым нажатием переключателя, к разрушению настолько большой пло… за тысячи километров от места ...

Тесла завершил проект «Лонг-Айлэнд» в 1905 году, т.е., за 3 года до Тунгусского метеорита. Нам известно, что фактически, контракт с Д.П. Морганом был расторгнут в 1906 году, после чего 2 года Тесла безрезультатно искал финансирование. ...официальная версия. Однако нами установлено, что, несмотря на то, что в 1908 году ни земля, ни лаборатория Тесле уже не принадлежали, все оборудование, установленное до 1905 года, оставалось на местах. Тесла, с разрешения Д.П. Моргана, время от времени пользовался лабораторией. Известно так, что г-н Морган часто сам присутствовал при закрытых экспериментах ученого.



Г-н Тесла ничего не получил в библиотеке «Джорджа Вашингтона», поэтому, по протекции Дж.П. Моргана он за... их в архиве спецслужбы Военного ведомства. За три дня до падения метеорита, когда Тесла проводил эксперимент по передаче электроэнергии по воздуху, немецкие ученые в Берлине зафиксировали странные электроколебания, которые .... ...шня на Лонг-Айленде. А 30 июня 1908 года были зафиксированы точно такие же колебания, но гораздо активней и сильнее.

Нами установлено, что г-н Тесла имеет, через своих пред... патент на свои башни не только в США, но так же в Италии, Великобритании и России. В его планы также входит размещение их в Китае и Саудовской Аравии. Точное ...жение башен нами пока не установлено.



ДОПОЛНЕНИЕ.

Тесла считает, что в атмосфере присутствует некая чистая энергия и пытается ее получить, а также передать ее на расстоянии. Он ... что эта энергия в верхней атмосфере расположена кольцами в виде некоторых ...... что уже доказано и в лаборатории русского ученого М.М. Филиппова (см. Дело № 238-76 «Убийство г-на М.М. Филиппова»). В лаборатории «Уорденклиф», в собственности Теслы, ...ится один из интересующих нас физических объектов. ... .... «Триггер», который способен стать перераспределителем таковой энергии и может контролироваться ученым в зависимости от ...нной задачи.

Территория, где «упало неопознанное внеземное тело», в районе реки Тунг..., не находится под одним из этих проводников. Более того, на территории ... йской Империи таковых проводников, на ...шний день, вообще не существует.

За 3 дня до рок… катастрофы, и там и там, наблюда... сгустки ... изумрудного света, скорее всего, это и были пробники. Как катализатор, очевидно, использовался ...ющий нас объект.



- - -

ИЗ АРХИВОВ МУС (МОСКОВСКИЙ УГОЛОВНЫЙ СЫСК)

Департамент полиции Министерства внутренних дел Российской империи

Из материалов «Дела № 238-76» об убийстве господина Филиппова М.М.

30 мая 1909 года.

Параллельно с Теслой, опыты по передаче энергии на большие расстояния проводил в России Филиппов Михаил Михайлович. В виде эксперимента он зажег из Петербурга люстру в Царском Селе. В июне 1903 года в Санкт-Петербурге при проведении лабораторных работ по передаче волн взрыва на большие расстояния, господин Филиппов погиб при невыясненных обстоятельствах.

Аппараты из его лаборатории, препараты для опытных испытаний и бумаги с описанием экспериментов были нами арестованы. Спустя два дня Дело № 238-76 было изъято и засекречено в 5-м (разведывательном) отделении 1-го обер-квартирмейстера Управления генерал-квартирмейстера Главного Управления Генерального Штаба. Одним из изъятых вещественных доказательств является предмет, кубик в 2 дюйма, происхождения неизвестного, внешне и по физическим свойствам напоминает плотную, резиновую губку черного цвета. Доступ полиции к материалам дела запрещен по соображениям высокой государственной секретности.



ДОПОЛНЕНИЕ

По данным нашего следственного отдела, г-н Филиппов ранее подвергался задержанию полицмейстером 4-го околотка. Его задержали на двое суток за незаконное пребывание в Храме Христа Спасителя после закрытия Собора с 29 на 30 июня 1908 года. Филиппов провел в храме целую ночь с невыясненными целями.

Следователь-дознаватель МУС, Причиталов С.С.



- - -

«Московские Ведомости», Москва, 1 июля 1908 года

(из раздела «Происшествия»)

«Новый Мессия»

Вчера утром в Москве появился «Новый Мессия». Ученый Филиппов М.М. (а многие из называющих себя учеными – в наши дни – просто шарлатаны, что доподлинно известно нашим уважаемым читателям), был задержан около 4-х часов утра околоточным Колобовым В.У.

Из дознания полицмейстера Шаргунова В.П. следует, что г-н Филиппов М.М. был задержан ранним утром, после того как его обнаружили служители Храма в невменяемом состоянии. Будучи абсолютно нагим, в крепко сжатом кулаке высоко поднятой руки г-н Филиппов держал маленький кусок черного каучука и кричал, что он является ни кем иным, как «новым мессией». При осмотре Храма было установлено, что некоторой утвари был нанесен незначительный ущерб. В частности, были сдвинуты иконы алтаря и, самое удивительное, оплавились и покоробились многие подсвечники.

Полиции не удалось выяснить, что стало причиной таковых деморфизаций, а г-н Филиппов, кроме утверждения, что он «новый мессия» ничего говорить не мог. После проведения успокоительных процедур и формального дознания, г-н Филиппов был препровожден в Психиатрическую лечебницу «Св. Ольги» в Замоскворечье, для дальнейшего осмотра. В данной лечебнице г-н Филиппов находится и по сей день.

Как выяснилось, г-н Филиппов является руководителем «научной» лаборатории в Царском Селе, в которой в последнее время проходят непонятные и закрытые опыты с «передачей электричества на расстоянии без проводов».

Мы бы хотели посоветовать нашим «великим ученым и мессиям» поменьше тратить время на всяческую чушь, а разобраться, например, с беспримерным явлением природы, случившимся в Сибири. Нашим читателям уже известно, что вчера огромный неизвестный объект обрушился на территорию подле р. Подкаменная Тунгуска и вызвал необычайные разрушения и пожары. Наша газета следит за развитием событий».



- - -

ИЗ СОПРОВОДИТЕЛЬНОЙ ЗАПИСКИ

(профессора Московского Государственного Университета им. Ломоносова Игнатьева В.Н. по секретному запросу 5-го Управления Генерального Штаба Российской Империи)



Внимательное изучение Тунгусских событий позволяет предположить – противу метеоритной версии – и земную. Возможно, катастрофа случилась в результате пуска беспроводной энергии, на данный момент современной наукой необъяснимой.



Профессиональные астрономы России и Европейского Научного Астрономического Общества, а также любители, не наблюдали в тот вечер в небе никакого огненного объекта. При наличествующих разрушениях, следовало бы предположить, что предмет весом не менее 200000000 фунтов, вошел в атмосферу при скорости в десятки тысяч миль в час. По нашим данным, первые репортеры из города Томска, прибывшие на эту территорию, пришли к заключению, что истории относительно тела, падающего с неба, были плодом воображения впечатлительных людей, а так же под давлением направляющих вопросов и утверждений нескольких невыясненных персон.



Группа исследователей, организованная нашим Университетом, выяснила, что взрыв сопровождался значительным шумом и треском, но никаких камней с неба не падало. Отсутствие кратера от удара можно объяснить тем, что никакого материального тела там не было, Взрыв, вызванный волновой энергией, не оставил бы кратера. Таким образом, теория столкновения земли с ледяной кометой кажется нам несостоятельной.

Между тем, отчеты о состоянии верхних слоев атмосферы и о магнитных изменениях, которые поступали из разных частей мира во время и сразу после Тунгусских событий, показывают массу изменений в электрическом состоянии вокруг Земли.

Наши коллеги, ученые Британского Научного Общества господин Джейкоб Бакстер и господин Адам Аткинс в своих исследованиях взрыва (см. их научный труд «Посещение огня»), говорят о незначительных, но явных нарушениях работы магнитов, которые авторы, не зная о взрыве, связывали с солнечными вспышками».

Мы установили, что над территорией катастрофы наблюдались значительные, если не сказать – поразительные, по своей яркости зеленые свечения нижних слоев атмосферы, что еще раз доказывает высокую магнетическую составляющую явления. Полярные свечения так же наблюдались по всей Европе. Даже в южных частях Франции и Испании свидетели отмечали яркие, зеленые всполохи над всем северным полушарием.

ДОПОЛНЕНИЕ К СОПРОВОДИТЕЛЬНОЙ ЗАПИСКЕ

(Доцент Кафедры Истории Коростелев П.В.)



Существуют различные мнения российских и зарубежных ученых о феномене Тунгусского метеорита. По некоторым данным, именно в этот день (30 июня 1908 года) Никола Тесла проводил опыт по передаче энергии «по воздуху». За несколько месяцев до взрыва Тесла утверждал, что сможет осветить дорогу к северному полюсу экспедиции знаменитого путешественника Р. Пири. Кроме того, существует информация (в виде неподтвержденных слухов), что он запрашивал в библиотеке Джоржда Вашингтона карты «наименее заселенных частей Сибири». Так что, некоторую связь между двумя этими событиями увидеть можно.

Несмотря на то, что лаборатория на Лонг-Айлэнде считалась для Теслы закрытой, он все-таки изредка появлялся там и в присутствии мистера Дж.П. Моргана проводил свои эксперименты. По подтвержденным данным, такой эксперимент имел место и 30 июня 1908 года. Через 12 дней башня и лаборатория были полностью взяты под охрану военных и ФБР. А еще некоторое время спустя, они были снесены под тем предлогом, что ими стала активно интересоваться германская разведка.



Романов откинулся на спинку шезлонга и прикрыл глаза ладонью: «Ну, вот вам еще одна дикая версия Тунгусского метеорита. Во всем, оказывается виноват мой маленький, черный Кулуангва! Бред какой-то!». Он вновь углубился в записи, отбирая теперь записки профессора Тейхриба. Тейхриб писал ровным, четким почерком преподавателя русского языка и литературы.



…чалось путешествие священных мячей по континентам, движимое никому не понятными фанатическими чувствами небольшого племени с полуострова Юкатан.

…ейцы оставили Канкун, послав своих «гонцов», ведомых невидимыми нитями точно в те места на планете Земля, где мячам следовало оказаться.

Первый мяч был оставлен на терри... ...нешней Бразилии, населенной тогда племенами индейцев Кудо....

По ...мся легендам, он покоится на скале Корковаду, где нынче простерлась над городом скульптура Иисуса Христа. Может быть, он и является хранителем этой никчемной, но бесценной реликвии. Кстати, гора Корковаду, как и Кайлас, необыкновенно похожа на рукотворную пирамиду, словно сброшенную с небес и имевшую на вершине раскол в виде креста, до тех пор, пока туда не поместили фигуру Христа-Искупителя.

Я сильно сомневаюсь, что мяч находится там. Скорее всего, именно этот мяч был продан Джону Пирпонту Моргану в конце 1896 года, после раскопок индейских захоронений. Потом он некоторое время находился в Американском Музее Натуральной истории.

Однако.

Обратив множество местных жителей в своих соратников, индейцы отправились дальше на север. Двигаясь …оль хребта под названием Ант-Кордильер, они достигли, наконец, самого дальнего побережья нынешней Аляс…и. Это путешествие заняло у них множество лет. Десятилетия, столетия? На пути им помогали племена, населявшие тогда Северную Америку. До нас дошли письменные (графические) доказательства того, что североамериканские индейцы в свое время так же баловались игрой в мяч. Но, по всей видимости, это занятие у них не прижилось, или не было «задумано высшими силами» для этих людей. Поэтому-то они – на многие десятилетия – и остались привязанными к поиску корешков, земледелию, охоте и стадам бизонов.

С самой крайней точки мыса Аляски, в суровую зиму, краснокожим, видимо, удалось перебраться (скажем, – на легких санях-суденышках, которые наши чукчи и ненцы называют сейчас «волокушами»), на противоположное побережье Тихого океана, на территорию нынешней Камчатки. То, что они это сделали, я имею в виду, прошли по льду, через торосы и трещины, на другую сторону – установленный факт. Вот только влекла их не «приключенческая жилка» или желание открыть новые земли, как пишут наши историки, а вполне определенная миссия. Жестко поставленная кем-то задача.

И шли наши индейцы майя все-таки не с евро-азиатского континента на американский, как уверяют некоторые ученые, а наоборот: из своей Мексики на указанный им – наш – континент. Эскимосы, кстати, наверняка обучившись игре от индейцев, тоже не прочь попинать мяч. Игра у них называется «тунгатгак». Правда, в ворота они мяч не загоняют, а просто пытаются отобрать его друг у друга. Цель игры – не допустить, чтобы противник отобрал мяч. Сражаются до изнеможения, с утра до темноты. Мне кажется, что эскимосы (с нашей теперешней Камчатки) были у индейцев проводниками и помогли им добраться до границ Японии и Китая.

Так пять оставшихся мячей начали свой путь по Евразии.

Таким образом, второй мяч был, видимо, оставлен на территории Китая. Китай, же встретил индейцев-хранителей, явно, не с распростертыми объятиями. Видимо, большинство из них было там уничтожено. И Китай принял на себя эту странную эстафету, так сказать, принял в свою историческую колыбель мячи. Игра в мяч, так или иначе преображенная, обрела нового продолжателя – наших желтолицых соседей. Называлась она у них – «су-чу».

А те немногие майя, что остались живы, идя – поколение за поколением – по нелегкой, но уже известной дороге, вернулись в Америку, с отчетом, что миссия доставки выполнена.

Кстати о Китае, первые картинки на папирусе с изображением играющих в мяч мужчин и женщин датированы ориентировочно вторым веком до нашей эры, в период правления династии Цинь. То есть, – веком позже, чем историки определяют граффити и резьбу на песчаных камнях храмов майя. Столько времени понадобилось индейцам, чтобы преодолеть расстояние Мексика–Китай?

Любопытно, что ФИФА (международная федерация футбола), на основе почему-то именно этих китайских картинок официально признает, что футбол зародился в Китае, ибо внешне он более всего похож на современную игру. Совершенно не принимается во внимание, что в основе-то лежит МЯЧ, а не правила игры.

С этого века, при императоре Ши Хуан (совпадение ли это или закономерность?), Китай начинает переживать самые бурные годы своего развития с мощнейшим подъемом экономики, культуры, политики, искусств. Ши Хуан прославился как первый император, объединивший Китай в Монгольскую Империю. Весь этот расцвет длился довольно долго, до Золотого века императора Тай Циня. И вот тут случилось событие, которое, в моем понимании, сыграло величайшую роль в дальнейшей истории империи. Во время одной из чайных церемоний во дворце императора мяч был выкраден, и, по легенде, попал в руки тибетских монахов. Они-то до сих пор и хранят его в столь желанной для многих Шамбале, где-то в горных районах Гималаев.

Теоретически и географически, этот район уже определен. Судя по утверждениям Теслы, записям и исследованиям нацистских ученых, мяч должен находиться в точке на вершине горы Кайлас. Горы Свастики. Есть западные специалисты, утверждающие, что эта гора – искусственная пирамида. Чушь, мне кажется, но разумное зерно в этих утверждениях есть. Разные геологические исследования, а также анализ съемки этой территории из космоса, со спутников, заставляют поверить, что гора Кайлас, большая ее часть, внутри полая. Это подтверждают и исторические записи времен Золотого Века. Дело в том, что еще император Тай Цинь, пославший своих воинов за укравшими мяч тибетскими монахами, растерял всех своих воинов во время погони. Лишь один счастливчик смог вернуться живым к своему повелителю. Преследователи гнались за монахами вплоть до подножья Кайласа, но – буквально в последний момент – потеряли их в огромной пещере, в тоннеле, ведущем в центр, в глубину пирамидальной горы. Воины пытались найти выход из тоннеля, но все время возвращались на одно и то же место, даже разбиваясь на отряды и проверяя различные рукава тоннеля. В конце концов, факелы выгорели, пища закончилась, и воины погибли от голода и холода. И только один из них ранним солнечным утром очнулся снаружи, у подножия горы. Его подобрали и выходили местные крестьяне. Воин вернулся к императору, рассказал, как было дело, был казнен отсечением головы за неисполнение приказа. С тех самых пор, найти «врата» в Шамбалу никто не может. Однако я берусь утверждать, что мяч и поныне там. Он должен находиться там, и он там находится. Китай, Западный Тибет, севернее озера Манасаровар.

Существует Шамбала или нет, мне нет до этого дела, но монахи выполнили – возможно, ценой своих жизней – порученное им задание. От кого и когда оно получено – Бог ведает. Каким образом передается сигнал к действию по доставке мячей в нужное место – мне не понятно, но ясно, что избираемые посланцы делают все возможное и невозможное, чтобы выполнить указание и доставить объект до определенной точки. Личности избранников или «несущих огонь» людей в этом деле не важны. Как говорится, – « Messenger is not important».

После исчезновения мяча в горном мистическом городе, Великая Китайская империя начала дробиться и разваливаться на глазах. Потребовалось всего несколько десятков лет, чтобы все, нажитое веками непосильного труда, перешло в руки монголов. А четыре оставшихся мяча, тем временем, продолжали свое шествие. Движение свое они начали еще в момент расцвета империи. Медленно продвигаясь на запад, они оставляли на своем пути не только следы процветания и благополучия, но и знаки потрясения и большой крови. В Египте, Греции, Персии, Монголии – где только существовала цивилизация.

Если я не ошибаюсь, то упоминания об игре в мяч так же зафиксированы на территории нынешней Саудовской Аравии. Один из этих удивительных артефактов должен быть, по всей видимости, надежно упрятан в Мекке. Именно там Тесла планировал установку одной из своих башен, подобной Лонг-Айлэндской. Персы тогда приостановили свое движение на запад, и зря! – оставшиеся мячи требовали продвижения дальше, согласно намеченному (но никому пока не понятному) плану. Египтяне, расширяя свою экспансию в регионе (в первом веке д.н.э.), захватили в свое пользование и мячи, и их хранителей. Так, следующим пунктом на пути их продвижения стал Египет. Оставив там одного из своих собратьев (очевидно, – в Гизе, где над ним будет возведено одно из величайших творений человеческого разума – пирамида Хеопса) и, прихватив оставшиеся мячи, хранители двинулись на север. Древние египетские письмена и фрески в захоронении Бени-Хасан в провинции Эль-Минья показывают, что в I веке д.н.э. игру с мячом освоили и египтяне. У них она называлась «сенша». С этим же периодом времени связывают необычайный рост Египта, как одного из самых могущественных государств в регионе.

Очевидно, что «оригинальным» (мексиканским) мячом играли только придворные, остальное же население пользовалось «эрзац-мячами». Очень любопытная деталь: нередко таким заменителем мяча, в самых разных странах, становились головы врагов или рабов. Известно, что во время игры в мяч в Египте, несколько рабов всегда ожидали своей участи у края игровой площадки. Когда голова их товарища по несчастью, катаемая по каменным плитам, приходила в негодность, игрокам требовался новый «мяч». Трупы обезглавленных рабов подкладывали под каменные блоки при возведении пирамид, для облегчения их подъема на следующий уровень пирамиды. Не правда ли, странное совпадение с традицией майя?

Тем временем, средства достижения географических целей у мячей стали тоже более изощренными. Сейчас их уже доставляли до места назначения на копьях и мечах, на колесницах и галерах. Скажем, Александр Македонский (после захвата Египта) стал одним из тех, кто поверил в миссию хранителей. Хранители сами преподнесли ему мяч, находившийся в пирамиде Рамзеса, после чего, разумеется, были уничтожены, как утверждают письмена, – «по их же собственной просьбе и с согласия». Мяч начал кататься по долинам и стадионам античного мира, с подачи Александра став не простой спортивной утварью, но божественным подарком, вскоре попав в древние божественные летописи. Так, первый мяч людям (Эросу) передала богиня Афродита со словами: «это чудесная игрушка, шар летучий и быстрый, солнца подарок - и забаву эту дарит тебе славный Гефест». Интересная деталь: для греков мяч в игре мог символизировать как Солнце, Землю, другие планеты и звезды, так и северное сияние. Северные сияния в Греции – явление практически невозможное, но именно с приходом мяча на античную землю сияния стали такими же частыми, как за нашим Полярным Кругом. Светились они, по описанию очевидцев, ярчайшей зеленью и знаменовались всегда странными событиями, которые население Греции воспринимало как приход на Землю Богов и описывало это в своих легендах. К слову сказать, «зеленое сияние» описывалось и сопровождало движение мяча по миру с подозрительным постоянством. Оно понятно у эскимосов, с большой натяжкой, – в северном Китае, но никак не в Арабских странах, Египте или Греции. Но это – факт. Сияние возникало в момент передачи мяча от одного носителя к другому. В остальное время мяч оставался просто куском резины.



Романова словно пронизало током. Он выпрямился и замер, выронив стакан со свежим арбузным соком. Тот опрокинулся на столик, и салфетки жадно впитали розовую влагу. Дети на корте обернулись, опустили ракетки. Даша, взмахнув рукой, закричала, прикрываясь от солнца:

– Dady, are you OK?

– Пап, ты и, правда, как старый дедушка становишься, – Саша залился задорным смехом, подкинул мяч, взмахнул ракеткой, и игра продолжилась.



Андрей вдруг отчетливо вспомнил, как он нашел этого покойника и мяч по имени Кулуангва на побережье Чукотского моря. В тот самый момент, когда он, наконец, овладел мячом, полыхнуло совершенно умопомрачительное северное сияние. Тогда ему это тоже показалось странным, ведь обычно это происходит в другое время года, и – уж точно – не во время дождя. «Черт! Я не придал бы значения, если бы не докопался до этих «зеленых сияний» в записях. Ну, ладно, продолжим. Что там о Греции?».



Если Греция приняла один из мячей, и воспользовалась им, в основном, как средством организации разных спортивных состязаний, то Великая Римская Империя, поглотив Грецию, использовала этот мяч строго по назначению: для увеличения силы и могущества своего государства путем завоеваний. Однажды мяч пропал. Не понятно, – как, не известно, – в каком году. Империя, с ее многочисленными Богами, начала разваливаться, покатилась в тартарары.

Есть версия, когда и как мяч появился вновь: он появился в (нынешнем) нулевом году, в момент зимнего солнцестояния, в руках странного человека по имени Иешуа. Иешуа нес мяч долго: надо было не только донести в нужную точку Ершалаима мяч, но и – новую религию. И это ему удалось. Множество чудесных деяний Иешуа как раз вписываются в необыкновенные свойства магического предмета: излечение страждущих (по традициям майя), хождение по воде, кормление голодных, свечение над головой и вокруг тела.

Сейчас мне понятно, что достаточно было и нескольких крошек резины, каждая из которых несла в себе фантастический заряд энергии, чтобы накормить пятьдесят тысяч человек. Пусть это и преувеличенные данные о толпе паломников. Мяч, способный принимать любую форму, вполне – по описаниям – походил на каравай хлеба. Но не говорить же людям, что их кормят резиной. А несколько кусочков, что Иешуа дал своим близким сподвижникам на последней встрече, чтобы убедиться, что путь мяча будет продолжен?! А слова, сказанные последователям? «Это – моя кровь, и тело мое...». Иешуа ведь говорил это не гипотетически, он говорил – буквально.

Иешуа и последователи не смогли внести мяч в Ершалаим, они еще не были так сильны. Мяч даже не спас Иешуа, и бедняга повис на кресте. А ведь один из воинов пытался укрепить Иешуа, поднеся ему кусок мяча, под видом мокрой губки, наколотой на копье. Кроме того, последователи пытались вернуть Иешуа в пещере. Они омыли тело мячом, смоченным в уксусе, но было поздно: мяч способен помогать только живой плоти. Тело Иешуа превратилось в камень, над которым возникло ровное светло-зеленое свечение. Последователи тайно вынесли тело и захоронили его, продолжив свой поход с мячом на север. На пути в северном направлении, кроме возвеличивания Иешуа и внедрения новых религиозных основ, последователи играли в мяч. Не отсюда ли берет начало традиция одиннадцати игроков в футбольных командах?

После долгих странствий, только двое (Павел и Петр) донесли мяч до заданной точки. Павла предали завистливые старейшины, но он успел передать мяч Петру, который, в свою очередь, успел схорониться сам и спрятать мяч. Павел, единственный был казнен путем отсечения головы. Древние писания сообщают, что воины, казнившие Павла, играли в футбол его головой. Но и Петру не удалось долго продержаться в схороне. Его схватили и проткнули мечом на площади. Однако, властям так и не удалось выяснить, где спрятан мяч. На этом месте сейчас собираются тысячные толпы людей, чтобы вознести ему славу и хвалу. Это место – собор Святого Петра в Ватикане.

После успокоения Петра, христианство стало набирать силу с помощью крестоносцев.



Романов промокнул вспотевший лоб платком, взял следующую страницу и продолжил чтение, с трудом разбирая почерк Первушина. Вероятно, это были последние слова горе-путешественника, перед тем, как он двинулся к Большой Земле. По крайней мере, после этих двух листков из обоев, всю оставшуюся часть составляли только записки профессора Тейхриба и копии документов. Первушин писал:



Когда ветер налетает на дом с фронтальной стороны, он воет иначе, чем когда дует с тыла, при одинаковой скорости. Неодинаковая аэродинамика. Но вой меняется от разных скоростей ветра, от влажности воздуха, давления (от которого болит голова) и снежности. И снег сверкает, он тоже бел по-разному, в зависимости от его свежести и яркости солнца. Все это учитывается нутром и становится музыкой. Серый свет, не очень свежий снег или яркий свет с искрами на пуху – разные мелодии. Как женщина, у которой все одинаково выпукло, и та, у которой выпирает что-то одно. Единства – мало. Уродство, если оно, скажем, еще и выпирает без особого единства со всем остальным, тоже – не слава Богу. Может быть, даже прекрасное лицо и фигура, но фигура, совершенно не подходящая к этому лицу. Это – прямо смерть. Как блистающее солнце, голод, мороз. Женщина несет в себе конфликт между частным и общим, а мир он настолько общ, что выделить что-то можно только временно. Вот, скажем, про эту женщину можно сказать: она – «женщина для сисек», а та – «женщина для жопы». Помню одну для лица – бр-ррр!



Свист

Увешанного женами, вернувшегося

Из

Боевого похода

Чаки

Заставляет

Учащенней

Биться

Сердца

Чужих жен

Не осчастливленных им жен



Мой маленький черный друг живет сейчас со мной ежедневно, ежечасно. Убейте меня, но нас не разлучить! Ни-ко-гда!!! У нас – совместное проживание с любовью – смешно, но так оно и есть. Я ЖИВУ с мячом! Он(а) – моя любимая жена!!!! Ха-ха-ха. Вернусь домой – книгу напишу! Наконец-то о Главном – не мелочь по карманам тырить!



Волосы отросли. Можно делать из них очень даже приличную тетиву и для лука, и для арбалета. Но! Арбалеты на свалку! Лук туда же! У меня есть Кулуангва – он и лук, и арбалет, и камень из пращи. Он мой хлеб и кусок мяса, а воды у меня вокруг – ледяная пустыня! Проблема с одеждой, не могу же я раскатать мяч в тончайшую лепешку и обмотаться им. Хотя, почему бы нет? Смешно же я буду выглядеть! Комбез из пуха и бумаги долго не протянет. Искал клеенку между стенами – больше не обнаружил. Оно, конечно, юг – курс безошибочный, но на открытой воде, которая, верно, будет перед Большой землей, любая волна перевернет или унесет обратно, и потом Остров не найдешь. Это я все о своем. Сколько людей так, по глупости, погибло. Робинзон Крузо, и тот не решился плыть, а у меня точно в пути до берега встретятся открытые воды.



К чайкам в полынье присоединились кайры и дерутся, а рыба-то у них под ногами косяками ходит. Чайка садится на плавник касатки и та пугливо ныряет. Такое потепление.



Завтра ухожу. Кулуангва как чувствует это – ночью в комнате от него светло, словно родители мои в темноте смотрят «Семнадцать мгновений весны».



Когда-нибудь я вернусь домой!



До сих пор я жил без чувства Страха за свою жизнь. Аки свободолюбивый жеребец, сбежавший от Дона Хосе. Но настоящего Страха, когда сереешь лицом и проваливаешься в мерзкий, хлюпающий поток холодного пота не было. Три вопроса возникает у человека, когда он ставит перед собой задачу, пытаясь чего-то достичь. Сколько я уже отшагал до сегодняшнего дня? Где я сейчас? Сколько еще осталось, если осталось вообще?

Если хоть на один из этих вопросов невозможно ответить, в человеке ничего не остается кроме бесконечной усталости, неуверенности в себе и бесконечного Страха. Поэтому я пытаюсь держать в голове ответ на один вопрос. Последний: ЗАЧЕМ?

Один день похож на другой, от этого, кажется, что жизнь на что-то похожа и что она обладает смыслом. Так думает земляной червяк на влажном, теплом асфальте. А потом, откуда ни возьмись, наезжает черное колесо истории в виде покореженного грузовичка, от которого нет спасения. Но нельзя ведь каждую Божию секунду трястись, что с тобой может произойти беда – упадет сосулька или за рулем встречного трака уснет водитель, или в кафе, куда ты зашел выпить чашку чая, подорвется шахидка – «черная вдова».



Иди своей дорогой и надейся, что она еще не скоро заведет тебя в ворота Ада или Рая.

Вопрос все тот же – ЗАЧЕМ?



Календарь из семи зачеркнутых полосок еженедельно заполняет собой стену моей одинокой комнаты, одинокой полярной станции, одинокой полярной жизни. И дело тут не в физических лишениях или технических трудностях, а лишь в том, сколько еще я смогу себя контролировать.



Когда я уже совсем был готов к выходу в этот мир, ко мне пришел Господь Бог с огромной меховой шапкой в руках. «Тяни», – сказал Господь Бог, и я вытянул из шапки бумажку со своим Предназначением.

И вот вышел я в мир, разжал кулак – а нет бумажки, в шапке осталась. И прочитать не успел. Некоторое время я еще надеялся, что бумажка с предназначением как-то выпадет из моей матушки, и поползет за мной по пятам, но нет, ничего такого не выпало. Надо, значит, мне самому думать головой своей круглой с ушами, для того и сделан я человеком, а не хуйней шестиногой. Хуйне-то шестиногой что? В ней ее самое Предназначение зашито насмерть, как программа стирки цветного белья в стиральной машине. А человеку приходится все самому, все самому. И нужно мне, человеку, маяться, бедолаге. Вот я думал как? Предназначение у меня простое – родить сына, посадить дерево и все такое. Что еще? Допустим, заболеть во младенчестве коклюшем и помереть. Но ведь не предписано мне было зарубить топором старуху на Сенной площади для того, чтобы другой человек написал про это роман? А если не предписано, а зарубил?

От других занятий выполнение Предназначения отличается тем, что награда за его исполнение на Земле никакая не положена, потом будет вознаграждение, после Смерти, или вообще не будет – не главное это. Но, чтобы исполнять Предназначение, человеку же надо что-то есть, жить как-то, вот и занимается он разной скучной хуйней, за которую вознаграждение, наоборот, положено прямо сейчас, или, в крайнем случае, в понедельник. Но и это у человека получается плохо. Вот занимается себе человек скучной хуйней, занимается – и вдруг приходит момент в виде двух здоровенных уебанов в малиновых пиджаках на маленькой Московской улице, хуй его знает, откуда взявшихся. Чувствует тут человек: вот – пора исполнять данное ему Предназначение. В этом случае он обязан немедленно все бросить, послать всех на хуй, отключиться от всего и всех и исполнять. Потому что это вообще единственная причина, почему он здесь находится, нет больше никаких других, и не будет. Если тебе сказано, что ты должен донести этот маленький мяч на Большую Землю – значит это твое Предназначение, а не то, чтобы сдохнуть в теплотрассе от удара заточки твоего лучшего друга-собутыльника, и быть похороненным под десятью цифрами в общей могиле на тюремном кладбище, или на газовой горелке кремато...



Дальше стало совсем неразборчиво. Вода проникла сквозь дырки запарафиненного пакета и навсегда уничтожила записи. Романов пытался читать, поднося листы к глазам и просматривая их насквозь, на огонь камина. И вот, в углу последней тетрадной страницы, поверх строчек профессора, нашлись последние строчки дневника:



Ну, вот, дерево засохло, жена с ребенком ушла, я в этом дохлом месте, черт знает где, во льдах. И появился этот маленький черный шар, дорогой мой Кулуангва, и сказал мне: ничего другого тебе и не нужно, как донести меня, твоего черного друга, до Большой Земли. И это – твое Предназначение. И так меня все это успокоило, так мне стало легко, что вот я, наконец, сделаю, что мне по жизни дадено. Не многим это посчастливилось, прожить жизнь, чтобы донести что-то важное из одной точки в другую. На самом же деле узнать свое Предназначение не очень сложно: если человек делает что-то просто так, не за деньги, и вообще никому это нахуй не нужно, то это значит, что вот это самое и есть – его Предназначение. …ругое дело, что ес… так.. люди, которые пр...то так вообще ниче... ...лать не станут – им, конечно, сложне...



Ну, у меня выбора-то мало – или идти, или не идти. Если не идти, то помрешь, но не так скоро, и может даже в тепле, и собственной моче. Или умереть в пути, пытаясь хоть что-то важное в этой своей никчемной жизни осуществить. У Господа Бога просто – основное его Предназначение в мире – быть живым. Основная профессия в мире – быть мертвым. Умирают люди только в двух случаях: когда они уже исполнили свое Предназначение или когда Мироздание поняло, что они его исполнять и не собираются.



Мироздание не наебешь.





ГЛАВА 45




55 °46’40” N

0 °07’23” E

Джаз-клуб « «Ронни Скоттс», Лондон, Великобритания.

13 мая 2012 года.



Это был свободный «джем-сэйшн», почти перед закрытием клуба. Около десяти музыкантов. Из них две девушки, одна за пианино, у другой – сопрано-саксофон. Одеты непринужденно, но элегантно. Черный парень, лет тридцати, во фраке, но с панковским ирокезом на голове, в компании электрооргана, контрабаса и ударника, выдувал затяжное соло на тромбоне. Неспешный блюз «Sonnymoon for two» Сонни Роллинза. У парня была своеобразная манера игры. Он брал, скорее, не техникой, а интонацией фразы, ее общим рисунком. Закрыв глаза, он как бы полностью растворял себя в мелодии. Время от времени его поддерживали простенькими риффами пианино, труба и тенор-сакс. Поздние посетители клуба слушали музыкантов, посасывая свои коктейли. После особо удачных пассажей одобрительно вскрикивали. Звук в полупустом помещении клуба отражался от голых стен слишком сильно, поэтому ударнику приходилось вступать тихонько, одними щеточками. Парень с тромбоном отошел в сторону и присел на стул в углу маленькой сцены. Продолжая играть, пианистка задумчиво перебирала клавиши. Похоже, что иногда ее отвлекала боль в запястье, она делала очередную паузу, отрывалась от клавиш, несколько раз сжимала и разжимала правую руку, вращая ладонью, массируя пальцами левой руки. Глубоко вздыхала, бросала взгляд на часы, чуть заметно хмурясь.



Романов любил сбегать от всех в этот клуб в Сохо, по ночам, оставляя одного охранника у входа. Здесь его знали, как мистер Абрамов. «Мистер Абрамов» засиживался тут до полуночи, а то и до закрытия, обдумывая детали будущих сделок или просто полностью уходил в хитросплетения музыкальных аккордов. Хозяин клуба в будние дни частенько приглашал совсем неизвестных молодых музыкантов. В большинстве своем это были пустышки, просто исполнители музыки, но иногда встречались интересные команды, как эта сегодня. Андрей захватил с собой в клуб дневники с далекого полярного острова. Осталось дочитать тонкую пачечку страниц – как раз хватит, чтобы посидеть несколько «хороших» часов, не отвлекаясь, лишь слушая, знакомые и незнакомые пьесы, грея коньяк в ладонях. Он провалился в глубокое кресло, раскрыл рукописи.



Я, Никола Тесла, утверждаю, что место человека в Космосе – это звено в сложной цепи эволюции энергообразования Вселенной. Функция человека в Космосе – преобразовать, выделить и запустить часть энергии Вселенной. Если эту энергию не запустить или не поддерживать в надлежащем состоянии, это приведет к смерти Вселенной.

Я лично глубоко верю, что математические и физические истины, как геометрические и арифметические феномены, влияющие на историю цивилизаций, должны объединиться и войти в основу единой Космологии, на пороге которой мы стоим. Некоторые называют ее «Новая наука», но более подходящим термином было бы, вероятно, «Единая наука», так как основу нашего Космоса составляют единые законы. Математические законы космических созвездий, их физические феномены и история эволюции нашего человечества крепко связаны между собой, являясь единым целым на всем пути его существования.

Мною было изучено созвездие, которое в силу этих феноменов оказывает на нас сейчас наибольшее влияние. Это Aquarius — большое, зодиакальное созвездие, переводится как Водолей. Известный астеризм Водолея — «Кувшин», маленькая Y-образная группа из пяти звезд, расположенных на небесном экваторе. Центральная из этих звезд Водолея, — двойная. Так что можно сказать, что на дне кувшина находится шестая звезда. В Водолее лежит радиант метеорного потока Аквариды. В созвездии Водолея находится самая близкая от нас, самая яркая и самая большая планетарная туманность NGC 7293, которая называется «Helix» (Улитка). Была она открыта Карлом Людвигом Хардингом в 1824 году во время его визита в Ватикан. А в 1834 году Хардинг был отравлен неизвестными в своей лаборатории в Германии.

Раковина в греческой мифологии символизирует хранилище информации и свернутое время живой и мертвой воды. Но мифы меня мало интересуют. Туманность «Улитка» зародилась в результате окончания «жизненного пути» звезды, по своим характеристикам удивительно напоминающей Солнце. На ее месте остался маленький черный карлик. Благодаря наблюдениям за скоростью расширения туманности вокруг черного карлика, удалось установить ее возраст – 6700 лет (плюс-минус несколько столетий, что по астрономическим меркам – ничтожно мало). С момента первого упоминания племенами майя о появлении черных мячей на их территории, туманность находилась на расстоянии в 700 световых лет от Земли и сейчас движется по направлению к Солнечной системе. В конце декабря 2012 года все шесть объектов должны находиться в заданных координатах и начать взаимодействие друг с другом.

Чтобы в день зимнего солнцестояния 2018 года, когда туманность приблизится на минимальное расстояние к Земле, прежде чем вновь начать отдаляться от Солнечной системы, быть готовыми к встрече.

Шесть звезд Кувшина Водолея встанут по отношению к точке равноденствия, которая сейчас находится в шестом градусе созвездия Рыб, в точном соответствии с расположением на Земле мячей-триггеров. Мячи, в свою очередь, при соединении точек их пребывания прямыми отрезками, в точности повторяют форму созвездия не только в линейном, но и трехдиаметральном виде. Поскольку Аквариус постоянно находился в движении по отношению к Земле, менялись и места нахождения мяча.

Исходя из положения шести звезд Кувшина в момент зимнего солнцестояния 2018 года, мне не составило большого труда выяснить, в каких точках Земли в финале расположатся триггеры.



Кайлас – 6 666 метров над уровнем моря.

Это вершина горы в Гималаях, которую до сих пор не смог покорить ни один альпинист.

31°04’00”N, 81°18’45”E



Мекка – 666 метров над уровнем моря.

В святом месте паломничества, северный минарет.

21°25’21”N, 39°49’34”E



Ватикан – 66 метров над уровнем моря. Под куполом Собора Святого Петра.

41°54’09”N, 12°27’06”E



Лондон – 6 метров над уровнем моря.

Вероятно в подвальном хранилище Собора Святого Павла.

51°51’38”N, 0°0’98”W



Нью-Йорк – должен находиться на глубине 66 метров.

40°42’42”N, 74°00’45”W



(Здесь у меня кое-что не сходится. Возможно, триггер находится сейчас у Джека Моргана, сына моего бывшего покровителя, где-нибудь в помещениях фундамента Empire State Building. Только этот фундамент может уходить в землю так глубоко, как того требуют мои вычисления. Изначальные мои расчеты с Лонг-Айлендом не подтвердились, поэтому происходили сбои с управлением энергией даже одного мяча. Сейчас я точно в этом уверен, потому что вычислил, не без помощи моих русских друзей, с точностью до метра место, куда и когда должен «сесть» последний мяч.)



Москва – 123 метра. Храм Христа Спасителя.

55°44’40”N, 37°36’21”E



На следующей странице, синей изоляционной лентой, была приклеена ксерокопия из газеты «Нью-Йорк Пост», за 1966 год, с частично смытым штампом Государственной Библиотеки им. Ленина. Несколько абзацев были подчеркнуты уверенной рукой профессора Тейхриба.



«Нью-Йорк Пост»

6 августа 1966 года

(редакционная статья)



Вчера первые лица города, включая мэра Роберта Вагнера, сенатора от штата Нью-Йорк Джона Гейла, конгрессменов Райса и Колина, в присутствии знаменитого японского архитектора Минору Ямасаки побывали на месте строительства Центра Мировой Торговли. Они символически залили бетоном первую плиту в основании фундамента самого высокого в мире небоскреба.



На церемонии также присутствовали представители бизнеса, финансовые магнаты, директора банков и инвестиционных компаний, « Bank of America», «J.P.Morgan», «Citi Group» мистер Сэмуэль Дюпон, мистер Вэн Милон, Джек Морган, внук знаменитого финансиста Джона Моргана. Они вложили немалые средства в финансирование строительства этого объекта, который станет символом успеха и богатства нашего прекрасного города.



Примечательно, что Джек Морган привел на церемонию открытия пожилую, миловидную женщину, которая стояла рядом с ним, поддерживаемая под локоть. Нашей газете удалось выяснить имя этой женщины: Белль да Коста Грин. Джон Морган, как известно, не любил свою жену, не доверял любовницам, конкуренты внушали ему презрение, компаньоны вызывали тоску. Его успокаивало только искусство: Морган-старший, когда-то методично заставлявший сына ходить в английские и французские музеи, сумел привить ему любовь к прекрасному, и тогда он – самый богатый человек в мире – мог сделать этот мир своим.



Морган покупал все: Рубенса, Микеланджело, Тинторетто, Ватто, античный мрамор, бронзу эпохи Возрождения, манускрипты, гобелены, рыцарские доспехи, римские фрески, голландские гравюры, фарфор, майолику, драгоценное шитье. Особое место в его коллекции занимали исторические ценности Мезоамерики – золотые изделия племени майя и ацтеков. На это уходили десятки миллионов долларов, Морган платил, не глядя, и сам уже не помнил, чем владеет: однажды он исчеркал знаками вопроса счет за антикварную золотую статуэтку одного из индейских богов – бога Чаака, и секретарю пришлось объяснять, что эта уникальная вещица вот уже два года стоит на столе в сигарной комнате.



И вот, его доверенным лицом стала Белль да Коста Грин – блестяще образованная американка португальского происхождения. Ее история походит на роман: еще девочкой Белль решила, что посвятит жизнь библиотечному делу и занялась самообразованием. С годами мисс да Коста Грин стала лучшим библиотекарем в мире. Тут-то ее и нашел Морган, предложив пост хранителя своей знаменитой библиотеки-музея. Белль удалось завоевать его доверие, и через руки мисс да Коста проходили все антикварные закупки, которые Морган делал в Европе, на Ближнем Востоке и в Южной Америке. Под ее влиянием Морган стал крупнейшим благотворителем Америки. Он начал жертвовать свои сокровища музеям и вскоре понял, что это может доставлять огромное удовольствие. Основу собрания музея «Метрополитен» составляют дары Моргана. Почти всю свою коллекцию предметов из Месоамерики Морган завещал Американскому Музею Натуральной Истории. Джон Пирпонт Морган скончался при странных обстоятельствах в Риме 31 марта 1913 года, в преддверье Первой Мировой Войны.



Белль Грин заложила в здание свой собственный камень. Когда первая плита основания была залита бетоном, госпожа Белль да Коста Грин, поддерживаемая мистером Джеком Морганом, подошла к краю котлована, вынула из сумки небольшой круглый черный булыжник и швырнула его в застывающую цементную массу. Затем Джек Морган и Белль многозначительно переглянулись, пожали друг другу руки и немедленно покинули место начала строительства. Вскоре после церемонии был устроен праздничный, благотворительный ужин, здесь же на Манхеттене, в отеле «Эксельсиор». На ужине присутствовало около трех сотен высокопоставленных гостей».



– Всего на пару кварталов ошибся господин Тесла со своими координатами, – подумал Романов. Он вдруг вспомнил, как 11 сентября 2001 года, отдыхая на своей яхте в Ванкувере, был разбужен телефонным звонком из Кремля. Трубка паниковала: кто-то обрушил Центр Мировой Торговли в Нью-Йорке! Что теперь будет с нашими деньгами?! Первая его мысль была: понять, кому это нужно больше всех? Вторую мысль он высказал в сочившуюся страхом мембрану: «The time to buy is when blood is running in the streets». Это были слова Натаниэля Ротшильда. Ими он полностью успокоил своего кремлевского оппонента. Андрей Андреевич поправил очки, вслушиваясь в переплетения аккордов, и снова углубился в чтение. Это были копии документов на английском языке, с переводом напечатанным на пишущей машинке с подпрыгивающими буквами «в» и «к». Тесла писал:



По моему глубокому убеждению, шесть Мячей-Триггеров существуют для движения Человеческого Общества в утверждении Функции Человека в Космосе. Причем все эти шесть Триггеров, обыкновенных (и необыкновенных в своем роде) предметов, были ниспосланы этим же самым Космосом в определенное, но не установленное пока историей время. Триггеры запустят максимальное количество преобразованной и накопленной поколениями людей человеческой энергии в Энергию Космоса. В строго определенный срок, в строго определенное время и в точном месте. Во благо Максимального Действия Вселенной!

Невозможность предсказать конкретные формы будущей эволюции Вселенной и Жизни, не может отменить известных законов, по которым мы движемся к Максимальному Действию Вселенной. Можно смело утверждать, основываясь на множестве опытов нашей лаборатории, а также опытов, проведенных нашими негласными партнерами, учеными по всему миру, что результаты экспериментов поистине удивительны и грандиозны! Они могут внести огромный и даже решающий вклад в развитие будущего нашей современной Цивилизации. При владении одним из шести Триггеров, при правильном и разумном потреблении выходящей электромагнитной энергии, реально говорить о получении Человечеством силы, несравнимой ни с одной из существующих энергий, которыми мы владеем на данном этапе развития.



Энергия Триггеров, возбуждаемая посредством Блуждающего Триггера, может быть применена не только в великое Благо, но и в великое Зло. Однако, что бы Человечество не предпринимало, Максимальное Действие Вселенной неизбежно.



В случае владения Блуждающим Триггером, есть реальные возможности осуществить регулирование электромагнитных энергопотоков и осуществить идею снабжения энергией населения через трансформаторные станции на постоянной основе. До окончания миссии Максимального Действия Вселенной, Человечество может быть обеспечено достаточной, и более чем достаточной, энергией для всеобщего блага. Но владение Блуждающим Триггером может привести и к непредсказуемым катаклизмам. При умелых действиях в руках негативных индивидуумов возможно уничтожение населения и объектов народного хозяйства целых стран в течение нескольких минут. Иными словами, один человек сможет производить точечные удары по районам вражеских сил с неимоверной точностью и разрушительной мощью глобальных масштабов. Владение Блуждающим Триггером может стать своеобразным Универсальным Оружием способным привести к власти на Земле любое государство, и/ли уничтожить все живое.



Позволю себе подвести черту под главным экспериментом моей жизни. Триггер, которым владел мой бывший друг и финансист мистер Джон Пирпонт Морган, не был блуждающим триггером. Тем триггером, который так необходим нам в осуществлении всех наших великих научных намерений. Чтобы окончательно понять это, мне пришлось пойти на этот эксперимент в Сибирской тайге. Если поверить, что «блуждающий триггер» у нас, то это означало бы, что воздействие основного объекта (находящегося в собственности мистера Моргана), способно влиять на электромагнитное поле Земли из нашей лаборатории. Но это только в том случае, если один из постоянных объектов находится в координатах Храма Христа Спасителя в Москве.



Мой уважаемый коллега-сподвижник г-н Филиппов и его мужественные ассистенты в Москве согласились поместить часть нашего объекта в точку возможного пребывания другого, то есть в Храм, в точно определенное время проведения нашего эксперимента на Лонг-Айленде. Это позволило бы нашей лаборатории провести перераспределение энергии и иметь возможность контролировать Максимальное Действие Вселенной. Можно констатировать, что работа удалась частично. Стали понятны уникальные размеры энергетической мощи и возможности «триггера». Проконтролировать же или перенаправить энергию по задуманному плану не удалось. Результаты эксперимента 30 июня 1905 года в Сибирской тайге Российской империи известны. Человеческие жертвы эксперимента, по моим данным, минимальны.



«Блуждающий триггер» находится – увы! – не в нашей собственности. У нас – один из основных. На месте Собора Христа Спасителя базового элемента тоже нет. Можно смело утверждать, что «триггер», который должен находиться в данных координатах, там отсутствует. Местонахождение его неизвестно. Значит, он – все еще в пути. Этот элемент должен занять свое место в заданных координатах, по моим подсчетам, в последнем квартале 2012 года. И он встанет туда, независимо от того, хотим мы, люди, того или нет. Он встанет туда, чтобы быть готовым к встрече Улитки...



- - -

… вынужден оставить свои исследования и более никогда к ним не возвращаться. Я осознал, что чистый и искренний, как я о нем думал, человек, который все это время спонсировал мои научные и лабораторные работы с Блуждающим, как я думал, Триггером преследовал негативные цели. Между нами произошла чудовищная несовместимая с дальнейшими нормальными партнерскими и человеческими отношениями, беседа. Проект остановлен… Я уничтожаю все возможные документы по этому проекту. Спасибо, Господи, что образумил меня… Теперь им нужно будет влезть ко мне в голову, чтобы получить необходимые сведения… Только сегодня до меня дошли сведения, что мой коллега по исследованиям в области электромагнитной энергии в России г-н Филиппов, а так же два его ассистента, погибли в 1908 году при невыясненных обстоятельствах. Могу смело утверждать, что они были убиты.



Далее шли записи, сделанные характерным почерком профессора Тейхриба, частично размытые водой.



Да, Никола Тесла верил только в математику, геометрию, астрономию и историю. А история и математика говорят нам вот что: майя считали, что живут в эпоху «пятого Солнца». А до этого были еще четыре «Солнца» длившиеся соответственно 4008, 4030, 4061, 5026 лет. Нынешний период – 5125 лет. Их смена была, соответственно: в 16230, 12200, 8139, 3113 годах до нашей эры. В эти годы происходили великие разрушения, от которых большинство людей погибало по следующим причинам: землетрясения, ураганы, огненный дождь вулканов, потоп, и некоего движения Земли соответственно. Я порылся в хронологических таблицах – не было в эти годы никаких глобальных катаклизмов...



Думал, может на территории Средней Америки, что-то было подобное, но в 3113 и в «окрестные» годы ничего катастрофического не случалось. Наоборот, майя, как я уже указывал, развивались во всех направлениях. Развивались «как на дрожжах» сельское хозяйство, наука, культура, религия, росли города, поселения и т.п.

Зачем же тогда майя все это писали? Про эти катастрофы... Если свой последний календарь, последней из всех их эпох, они начали вести в 3113 году до нашей эры, то зачем они написали про этот год, что у них был потоп и что они ...погибли, если этого не было?

…то в конце 2012 года должен наступить пе… «шестого солнца». Кто-то, возможно и я ск... скорее всего ...аже не майя, и они сами это ...мали, должен будет начать но... календарь. Кто буде… этим ...ливчиком? Думаю, та стр... на терр... ...рой и обоснуется после... шестой мяч. А мо... ...ть эта – ш...ая – солнечная эпоха и не начнется? Почему майя бы... ...ак уверены, что д...о слу...иться в 2012? Наверное, пот... что эт... ...яч, этот Кулуангва, – последний. ... последнее «Солнце». ...ольше солнц у Земли нет...

Но ведь подсчеты Теслы показ... то встреча произойдет в 2018 го... В 12-м только фиксация мячей в зон...

Романов нервно перелистнул размытую страницу.



Мяч – частичка шестого солнца – станет последней, завершающей точкой? Вполне вероятно. Тогда, исходя из этого посыла – чтобы полностью предохраниться от непонятного события – это, попросту, единственное и верное решение – уничтожение мяча. Или перенос его в такую точку планеты, откуда ему никогда не добраться до координат .....

Тесла сто раз прав!!! Так останавливается возможность как плохого, так и хорошего продолжения событий. По крайней мере, человечество имеет все 100% на продолжение, пусть и гнусного, но существования.



Вторая половина страницы была полностью уничтожена водой. Романов осторожно перевернул скрюченные, словно артритом, листки бумаги.



Все пять мячей, по описанию Теслы нашли свои точки, каждый в нужное время и в нужном месте, в точно определенных координатах на нашей планете. А вот шестой, «блуждающий», мяч, способный руководить энергией всех остальных «триггеров» все еще, судя по всему, находится в движении. Думаю, что тема страшного земного катаклизма и «конца света» еще не раз всплывет ближе к этой дате и в прессе, и в научных кругах, и в литературе, и, возможно, в кинематографе. Сейчас же советские ученые все больше интересуются темой пополнения негустых запасов своих холодильников.



Андрей усмехнулся: да-а, истерия по поводу конца света в декабре 2012 в последние годы, действительно, охватила чуть ли не весь мир. В прессе, на телевидении, конечно же, – в кино, среди эзотериков, в псевдонаучной среде (и даже, – в некоторых кругах научной). Но, похоже, все откладывается если не навсегда, то на почти полные шесть лет. Есть время и мне погулять, и этим башибузукам в Кремле. Как раз два срока. А потом...

«Ну, и слава Господу! Сдохните вы все, наконец!» – злобно подумал он и махнул рукой официанту. Пора было уходить, клуб закрывался.



– Я запишу на Ваш счет, мистер Абрамов, – залепетал молодой парень, хорошо зная постоянного клиента.

– Не надо, я расплачусь наличными. – «Мистер Абрамов» достал кошелек и протянул четыре пятидесятифунтовые купюры. Из кошелька на стол выпали две фотографии. Счастливый Саша в черной мантии широко улыбался, позируя с дипломом в руках у входа в здание школы. На другой фотографии Даша лукаво глядела сквозь букет сирени.

– Какие у вас симпатичные ребята, – искренне, по-мальчишески широко улыбаясь, сказал официант. Романов замер на мгновение, потом медленно, будто двигался сквозь вату, сложил фотографии детей обратно в кошелек. Резко повернувшись, он молча вышел из клуба, едва не опрокинув стул.





ГЛАВА 46




51°05’23”N

0°69’45”W

Загородная резиденция Романова,

Клиффорд Хаус Рогейт,

Западный Суссекс, Великобритания.

28 июля 2012 года.



Чтобы сразу понять, что собой представляет поместье Клиффорд Хаус, нужно подъезжать к нему не с центрального входа, роскошного своей чугунной аркадой с фамильным гербом семьи Мальборо, венчающим вход, а со стороны северного. Оттуда, где обслуживающий персонал конюшен выводит на прогулку лошадей. Только с северного входа от Рокдейлских ворот открывается захватывающая панорама: на переднем плане широкая лента Хорсшу Лэйк плавно вписывается в живописный старинный парк с бархатными газонами и раскидистыми ливанскими кедрами. Все это – творение знаменитого садовника времен Елизаветы Первой Сэра Ланселота Брауна, по прозвищу Кэйпобилити. Слева – элегантный чугунный мост с ажурной решеткой из невероятных переплетений флоры и фауны. А вот справа, – само здание шато во французском стиле, построенного в 1714 году по проекту архитектора Джона Кинзбурга. Перед зодчим поставили задачу построить замок, как монумент победы над Францией. У здания простые, но удивительно элегантные формы, – легкие, невесомые. Кажется, что это – весьма грандиозное – сооружение парит в воздухе. Часть строений – более поздней постройки. После расширения подвального помещения, прежние резиденции были полностью снесены, несмотря на явное недовольство окружного товарищества. Все функции этих сооружений легко перешли в несколько обширных комнат подземной части.

Впрочем, окружное товарищество никто ни о чем не спрашивал. Утром приехала бригада с трактором и экскаватором, а к вечеру, другая бригада, уже настилала ленты травяного покрова на «конфликтных» участках. Через две недели никто и не подозревал, что на этой роскошной зеленой поляне, раньше стояли какие-то невзрачные строения 18 века.



Место это Андрей Романов расчистил для игровой площадки. Она лишь чуть-чуть уступала в размерах обычному футбольному полю. В последнее время здесь нередко проходили вечеринки в честь спортивных побед «Джаза». Если разрешал график, Андрей давал игрокам расслабиться, приглашая их к себе на вечеринку, с семьями или подругами. Команда того заслуживала. В последний год им удалось завоевать как Национальный, так и Европейский Кубок Чемпионов. На вечеринках ребята раскрепощались, и порой, сняв клубные пиджаки и закатав брюки, под всеобщее веселье показывали свое мастерство владения мячом.



Однако сегодня все было иначе. В нескольких милях от особняка полиция выставила жесткие кордоны и блокпосты, перекрывая даже небольшие проселочные дороги широкими желтыми лентами с повторяющимися надписями «полиция, проход запрещен». Перед этим, в течение суток, здание резиденции тщательно обыскивали подтянутые молодые люди в классических черных костюмах. Кинологи с собаками прочесали вдоль и поперек и усадьбу, и все прилегающие территории, включая парк.



С утра вдоль участка были выставлены посты «классических костюмов». Ближе к полудню, в сопровождении двух полицейских «вертушек» появился черный, без опознавательных знаков, вертолет. Он сделал круг над полем, и, словно прицеливаясь на белую точку мишени, мягко опустился в густой, зеленый ковер травы. Из вертолета вышла группа людей, семеро мужчин и женщина. Все направились к особняку, перед которым, под белым парусиновым зонтом, находился большой стол, великолепно сервированный в стиле изысканного загородного пикника. Стол был выставлен на тщательно выстриженном газоне, прямо перед дверьми старинного шато, там, где раньше стояли «древние курятники», – в десятке шагов от северного крыла главной резиденции Романова. Все старинные вина доставляли к столу из винного погреба, находившегося прямо под этим крылом.



Расположившись за столом, легко переходя с английского языка на французский и немецкий, группа людей (в основном, уже немолодых, а кто и весьма почтенного возраста) вела оживленную беседу. Восьмерка гостей Романова больше походила на хозяев этой поляны, стола, замка, и вообще всего мира вокруг, пригласивших Андрея в гости. Или разрешивших ему тут присутствовать в качестве VIP-хозяина. Одетые в легкую, явно дорогую, но не кричащую одежду, они вели себя непринужденно, как дома, покачиваясь на задних ножках стульев, закуривая и пуская в воздух легкие облачка дыма, разносимого легким ветерком.



Маленький большеголовый человек положил на свою тарелку, расписанную мелкими цветочками во времена королевы Виктории, ложку икры, обильно сбрызнул ее соком лайма, затем, грациозным движением, отщипнул маленькими пальцами гнома кусок плоской лепешки. С помощью этого оригинального прибора, он переправил икру с тарелки в рот, сопроводив деликатес полной стопкой ледяной французской водки.

– Знаю-знаю, это выглядит по-варварски, – сказал он, весело улыбаясь, с явным русским акцентом, – но ведь именно так ее и нужно есть. Так ее уплетают и у нас, на Каспии, и с другой его стороны – в Иране. – Он чуть наклонился к глубокому блюду, полному антрацитово-поблескивающей икры, повел носом и продолжил, чуть закатывая глаза. – Совсем неплохая белужья икра, это – совершенная правда. Она ни в коем случае не должна пахнуть рыбой! Она должна пахнуть морем. Откинувшись в широком плетеном кресле, он обвел присутствующих насмешливым взглядом, остановив его на Романове.

– Кто икру поставляет, Андрей Андреевич, колись? Астраханские браконьеры под полой везут или наши иранские друзья? В Великобритании-то черная икорочка законом, по-моему, запрещена, не правда ли?

– А это не ко мне вопрос, это подарок со стола премьер-министра, или с королевского стола, вот уж не знаю, – Романов открыто улыбнулся сидящему по правую руку от него гостю, – все ведь знают Вашу страсть к этому деликатесу.

– Ах, шельма! А я-то думал, это ты мне удружил! Ну, понятно – разговор сегодня пойдет о нашем иранском воинственном друге, – добавил он уже вполголоса по-русски, словно разговаривая сам с собой.

– Ну, икорочка не совсем Ваша, уважаемый господин президент, она – азербайджанская, – лениво парировал англичанин с обрюзгшим лицом.

– Наши иранские друзья до сих не могут остановить выпуск ядерной боеголовки, им сейчас не до икры, – хохотнул сухой, кучерявый человек с заметным французским акцентом. – Зачем вы поставляете этому сумасшедшему топливо и людей? Они же на вас первых и испытают свои ракеты! – он повернул свою кудрявую голову к маленькому русскому.

– Да-ааа, озверел Черный Абдулла, – с улыбкой встрял было Романов, но, встретив тяжелый взгляд гаранта Конституции России, осекся и замолчал, удивленно подумав – С чего это меня в политику понесло?

– Мы поставляем топливо и людей Абдулле ровно по той же причине, по какой вы, французы, поставляете ему не лягушек, а свои ракетные технологии. Или вот, – наш американский коллега поставляет ему боевые самолеты и запчасти к ним. – Большая голова медленно обвела взглядом стол. – А ракеты эти, скорее всего, будут испытаны на одной маленькой стране, что на берегу теплого моря. Стране с чуждым Абдулле вероисповеданием. Не так ли?

– Именно поэтому мы и помогаем этой маленькой стране всеми возможными средствами, – черный, коротко стриженый человек на противоположной стороне стола уперся подбородком в сухие кулаки.

– Именно поэтому мы и поставляем Абдулле топливо и людей, французы свои технологии, а вы – самолеты. – подытожил русский президент. Как на шампур, он нанизал слушателей на свой пронзительный взгляд, будто намереваясь поджарить их целиком над угольями их прегрешений перед человечеством. - Американцы думают...

– Это спорное... – попытался возразить американец, но его перебила полная немка. Она аккуратно, тонким серебряным ножом накладывала горку икры на ломтик лаваша. Чуть отставив мизинец в сторону, она опрокинула в рот стопку водки. – Друзья мои, давайте сменим тему на время! На время, пока мы не покончим с этими... дели... делишес ... с этими замечательными деликатесами, замечательно устроенными нам замечательным хозяином замечательного дворца. – Ее рука опустилась на колено Андрея Романова, ласково погладила его и задержалась чуть дольше, чем позволял этикет приемов на высшем уровне. Это был жест политикана – откровенно вульгарный, рассчитанный на публику.

– Эти замечательные хозяева скоро скупят все замечательные дворцы Лондона, а потом вообще всего нашего замечательного острова, – проворчал британский премьер с недовольным лицом. – Поскупают все клубы – ночные и спортивные. Бобби-полицмены на улицах начнут говорить по-русски, старые дамы из Челси будут печь пирожки с капустой и продавать на улицах Лондона...

– О! Печальная картина! – Старый итальянец участливо потрепал британца по плечу, – не могут же они, русские, остановиться только на черной икре. Возможно, они даже построят в Лондоне что-нибудь новенькое. Например, перенесут «Кукурузу» из Петербурга в Вестминстер, а?

– Это та «кукуруза», тот небоскреб, за который со всей российской общественностью воевала главная Российская газовая компания? – вскинул голову британский премьер, – нет-нет, нам нашей «кукурузы» и «рашпиля» в Доклэндс хватит...

– Н-даа, что ни говори, все мы – «дети кукурузы». Никто не знает, что с ним будет через день, неделю или месяц. Все мы, по отдельности или вместе взятые, только обслуживаем в этой жизни кого-то, кто знает гораздо больше, чем нам нужно знать. – Философски поддержал разговор русский. – Для того, чтобы обслужить этого, «кого-то», можно было бы и объединиться под каким-нибудь знаком. Да хоть и кукуруза вполне могла бы стать достойным символом зарождающейся эпохи глобального объединения...

– Я никого не обслуживаю... – резко прервал его чернокожий, – кроме своего народа...

– Ну, это Вам только так кажется. Понимаете, так было нужно кукурузе, мой друг. Вы обслуживаете мистическую любовь к себе. Вы, американцы, без конца ищете любовь к своей нации в таких местах, где ее быть не может, и в таких формах, какие она никогда не может принять. Для вас высшая форма измены – утверждение, что американцев не всюду или не все обожают.

– Грузины не очень обожают русских в последнее время... – ни к месту вдруг вставил англичанин. Русский тут же парировал:

– Но мы их и не обязывали любить нас! Мы хотели донести до них правдивую форму нашей демократии... – и он зачерпнул очередную порцию антрацита кусочком лаваша.

– У нас много общего: мы не умеем играть на флейте, мы стучим в барабаны... – встрял вечно улыбающийся канадец, поглядывая на своего чернокожего соседа.

– Чем больше страна, чем больше у нее амбиций, тем больше ее ненавидят все прочие. Но мы – оптимисты! Оптимизм – наш долг! Это я вам говорю как президент!

– Мы не воюем, мы свое в Афганистане отвоевали. Нахлебались и крови, и ненависти. А вот проводя свою внешнюю политику, американцы скорее должны исходить из реально существующей ненависти к ним, а не из несуществующей любви.

– Кажется, американцев во многих местах и вправду не любят, – француз наклонил голову, как охотничья борзая при виде лисицы. – Возьмите для примера Макдоналдсы в Париже...

– Во многих местах разных людей не любят, – меланхолично заметил русский. – И американцев, как всяких людей, тоже могут ненавидеть. Глупо считать, что они почему-то должны быть исключением. Давайте не будем говорить шапками наших газет, тем более, мы знаем, кто эти шапки шьет, и на чью голову.



Все сдержанно ухмыльнулись над, по-русски, слишком прямой шуткой. Президент же продолжил. – Разумеется, я не предлагаю выбрать кукурузу в качестве символа ... хотя, почему бы и нет? Но вот, спорт, в частности, – футбол, мог бы стать такой кукурузой. Мяч футбольный, например.

– Мяч? – гости переглянулись, засмеялись было, но стало ясно, что русский не шутит.

– Мяч. Да, мяч... – он помолчал. – Мяч, друзья мои зарубежные, является одной, если не главной, движущей силой объединения человечества.

– Как интерес-ссс-но!

– Смейтесь-не-смейтесь, но по расчетам ученых умов, или экстрасенсов…

– А-аа, может, – из церковных кругов?

– … самая большая человеческая концентрация энергии в мирное время происходит в моменты проведения футбольных матчей. И самый значительный коэффициент объединения людей – в момент, когда твоя команда забила гол. Никакой другой вид спорта не производит такой энергетики. Сгусток энергии, стоявший в жерле стадиона в Иоханесбурге во время финала Кубка мира 2010 между Испанией и Голландией, был равен приблизительно взрыву двух атомных бомб, которые наши англосаксонские партнеры сбросили на наших японских партнеров …

– Хмм, а как вы это вычислили? – Недоверчиво покачал головой американец. – Мне всегда казалось, что война, а не футбол, объединяет государство и его граждан.

– Вопрос не ко мне, а к ученым. Мне только информацию к размышлению на стол кладут. Если интересно – запросите свой экипаж, который был на Международной Космической Станции во время Чемпионата мира и делал, вместе с нашим экипажем, снимки стадиона во время финала. Там же огромная зеленая туча плазмы висела над ним. Крайне занимательная фотография. Это, между прочим, ваше американское последнее биоэнергетическое новшество. Наши ребята космонавты только помогали крепить вашему экипажу оборудование. А по поводу войны – так футбол и есть война.

– Да, я знаю об этом. – Вставил пожилой, лысоватый итальянец.

– Плюс, страны с продвинутым футболом намного продуктивнее в воспроизведении потомства.

– Ну, нет! А как там с Китаем? – Немка чуть поправила свою обширную грудь.

– Ну, не знаю. Может, воспроизведение – все, что им осталось от футбола. Они ведь одни из первых начали мячи гонять. А может футбол для них – не самое главное. Может он уже у них в крови, и великий китайский народ под красным знаменем давно на базе футбольного мяча из далекого прошлого строит свое великое будущее. Ведь как бывает? Стоит только Богам потерять свою паству, и они сами, Боги, моментально теряются в закоулках истории.

– Да! Интересное наблюдение и я смею с этим согласиться, – подхватил беседу англичанин, – 21 декабря 1520 года, когда конкистадоры высадились в Мексике, они привезли с собой нового Бога. Местное население индейцев майя перестали почитать и веровать в своих старых многочисленных Богов. И Боги ушли от них, оставив цивилизацию и народ умирать в безверии и бедности. Вопрос только в том, что, – может просто пришло время этим Богам уйти? Вот вы, господин президент, свою паству будете иметь , во всех смыслах, как минимум до 2018 года – он хохотнул, оглянув гостей, призывая поддержать его шутку.

Однако все оставались серьезны и даже угрюмы. Русский же продолжил, словно не заметив колкости.

– Может быть, согласен! А вот мяч, простой футбольный мяч сохраняет и приумножает свою паству из века в век, из года в год.

– Вы хотите сказать, что таким образом наступает новая Религия, новая История?

– Да, и эту новую Религию и Историю мы с вами должны создать! Мы с вами. Ну, не китайцы же? – он широко улыбнулся.

– А вы-то в Бога веруете? – насмешливо спросил японец, на ломаном английском.

– Верую, друг, верую, – русский положил локти на стол и изящно ухватил виноградину с тарелки. – Я, к примеру, каждое Рождество, даже католическое, встречаю в Храме Христа Спасителя у нас в Москве. И каждый раз освещаю у патриарха иконы и разные другие предметы. Скакалки дочери, сноуборд сына, свои презервативы… Шутка, шутка, не кривитесь. Может, этим я помогаю удерживать наш народ, нашу паству вокруг любви к Всевышнему.

– Может и так, – Романов с нескрываемым интересом слушал президента России.

– Так оно и есть, Романов! – русский резко повернулся к нему. – Вот ты, например, Андрей, начинал с продажи турецких спортивных костюмов Адидас на Рижском рынке. Это с того времени завязалась у тебя такая любовь к виду спорта по имени футбол? Или так было кому-то необходимо, и кто-то направлял тебя? Или что-то?



Романов удивленно вскинул брови, а гости, кто насмешливо и высокомерно, кто весело и с любопытством поглядывали на рыжеволосого хозяина. Русский президент тем временем продолжал.

– Ты бы рассказал нам, что это там за история приключилась в Южной Африке, когда тебя чуть из страны не поперли, когда не пустили тебя на твоей яхте в Кейптаун. Как террориста! Во время финала Чемпионата Мира. Говорят, все племена со всей Африки послали своих вуду в морской порт на демонстрацию протеста. Чтобы ты - что? Какую-то штуковину в страну не завез? Ты же так и простоял на приколе в порту весь чемпионат, нет? Что это у тебя за сокровище такое, которое тебе, то удачу, то ... раздачу приносит? Мяч старинный, говорят, какой-то особенный? А?



Русский широко улыбнулся, но взгляд оставался тяжелым. В душе занозой сидел вопрос. Андрей Андреевич Романов словно получил удар в поддых. Он закашлялся, поперхнувшись минеральной водой, побледнел и резко отстранился от стола. Пара пустых бокалов пошатнулась и, с легким хрустальным звоном, опрокинулась, расплескивая остатки вина на белые шелковые салфетки. Кто улыбнулся, а кто и хохотнул, но атмосфера разрядилась. Теплое августовское солнце веселыми бликами бегало по столовым приборам. Многие, по примеру маленького «русского варвара», со смехом уплетали икру древним оригинальным способом – с помощью плоских лепешек. Изредка возникал обслуживающий персонал, менял залитые вином салфетки, появлялись чистые тарелки и приборы. Тему сменил русский гость, очень стараясь пошутить.

– Где вы, французы, водку научились делать, не в 1812 ли году, под Москвой?

– ...это мы вас, варваров, и научили водку делать, не все же время вам, как это? Вашу «самоугонка» пить…

– Водку придумал Менделеев...

– Ну, не в восемьсот двенадцатом же…

– Умный, все знаешь, да?..

– Кто такой Менделеев? – старый итальянец удивленно поднял брови.

– У вас, что в Италии, предмета химии не существует? Темнота...

Даже строгая лицом горничная, убирая со стола, осторожно улыбнулась, слушая застольные разговоры. Весь участок находился под усиленной охраной, но в глаза это не бросалось: несколько неприметных теней по периметру, да под колоннадой особняка, в тенистой галерее, внимательно наблюдала за происходящим бригада телохранителей Романова. Старый итальянец недовольно поморщился, когда в поле его зрения опять попал поджарый русский парень с микрофоном в ухе и коротким израильским автоматом наперевес. Это не ускользнуло от взгляда хозяина, но он продолжал, как ни в чем не бывало оживленно разговаривать с полногрудой немкой. Однако после реплики русского президента о мяче и событии в Южной Африке в его глазах застыла какая-то льдинка безразличия и отрешенности, сознание его блуждало далеко от представительной компании. Беседа компании стала совсем легкой. Сухой француз с вальяжным итальянцем, после пары совместно опрокинутых рюмок, успели пересказать друг другу старые сальные анекдоты, все их поддержали гогочущим смехом. Немка деликатно отвернулась, прикрывая смешок салфеткой. Встреча проходила в свободном формате, так что обсуждаемые вопросы не протоколировались, а просто помещались у каждого в нужном закутке памяти. Все, что проходило здесь, можно было бы назвать старым русским купеческим советом, где никогда не подписывались договоры и соглашения, достаточно было сказать: «Купецкое слово дадено!»



Вчера гости присутствовали на Центральном Олимпийском стадионе на Маршгэйт Лэйн в Стратфорде, на знаменательном событии – открытии Игр Олимпиады. Приехали на это представление главы многих государств и правительств. Спорт любили все. Вернее, так: избиратели любили избирать правителей, которые любили спорт. У некоторых стран спорт вошел в так называемые национальные идеи. Если уж нет ничего другого – то дайте «хлеба и зрелищ!», спортивных зрелищ!

– А я и сейчас, как наши атлеты на Олимпиаде, предлагаю выяснить отношения между Старым и Новым Светом путем спортивного состязания... – большеголовый русский с раскрасневшимся лицом размахивал перед собой своими небольшими руками.

– ... в шахматы? – подхватил старый итальянец. За столом дружно расхохотались.

– ...в футбол!

– Вы какой-то сегодня помешанный на футболе, господин президент, – канадец поднял бокал вина, солнце рубином скользнуло по лицу, – да Вы играть то умеете ли?

– Андрей покажет нам класс игры, какой показывает его «Джаз». – И обратился к Романову, – попинываешь мяч, или только штаны на Уинстон Бридж просиживаешь? Ну что, согласен? Мяч погоняем у тебя на травке с господами президентами и премьерами! Она у тебя тут такая, что хоть чемпионат проводи. А тебе, кстати, еще три стадиона к Чемпионату мира в России построить надо, сам обещал, никто за язык не тянул… Ну, так что, сыграем? Как раз нас четверо на четверо. Ты на воротах постоишь за честь отечества… не то – придется тебе еще помимо стадионов пару клубов в России купить и довести до европейского уровня! – Он помолчал немного, и уже совершенно серьезно, без тени иронии в голосе, по-русски произнес, внятно расставляя акценты: – Давай, скажи, чтоб принесли твое черное сокровище. Мне про него наши спецслужбы все уши прожужжали...



Внезапно выкатившееся из облаков солнце наложило на его лицо глубокие тени, состарило его и сделало глаза умнее. Вновь услышав про мяч, Романов поспешно встал, и, не смотря на вопросительный взгляд белобрысого охранника, пошел к дверям особняка, бросив тому на ходу: «Я сам принесу, останься с гостями». Он вдруг отчетливо понял, что эта встреча сегодня, в его владениях, на «его поле» совсем не случайна. Она давно «запрограммирована» и избежать того, что неизбежно, не удастся. Он направился в цокольный этаж особняка, небрежно шагая по каменным ступеням. Кивнул выглянувшему из дверей холла начальнику охраны Мише Шнайдеру, который работал у него с конца девяностых. Глядя себе под ноги, застучал каблуками по плитам лестницы, спускаясь в подземный этаж. Прошептал себе под нос: «Всегда притворяйся хорошим, обманешь даже самого Господа Бога». В одной из комнат, за тяжело, как сейф, открывавшейся дверью, способной сдержать не только прохладу винного бункера, но и взрывную волну доброй порции тротила, с недавних пор было любимое место отдыха миллиардера Андрея Андреевича Романова.

Небольшая, шесть на шесть метров, с кирпичными сводами потолка и каменными стенами, с небольшим камином, огромным зеркалом над ним и множеством винных полок – дегустационная вин. Тут же была и «дегустационная» старых коллекций джазовой музыки, исключительно черного винила. Двойной дегустации способствовало удобное широкое кожаное кресло, времен королевы Виктории, с наброшенным на него шотландским пледом. Кроме того, в комнате находился небольшой сейф для весьма персональных предметов, открывающийся по сканированию большого пальца левой руки. Вчерашний день, как говорится, но Романов отказался от более серьезного оборудования, тем более, что хранилось в нем не так много ценностей. На верхней полке лежал каучуковый мяч, найденный на берегу Чукотского моря и отобранный у покойника. На нижней – подаренное отцом охотничье ружье Тульского Оружейного Завода. Говоря по правде, ружье это некогда принадлежало руководителю Страны Советов, любителю автомобилей и охоты Леониду Ильичу Брежневу, отец которого некоторое время служил на заимке под Москвой. Пристреленное, доброе, оно доставляло Андрею детскую радость.

С мячом в руках Романов не раз засыпал в этом кресле, открывая перед сном ценные винные бутылки и делая по нескольку глотков прямо из горлышка. Ружье же не раз им было опробовано во время охоты, как на кабана, так и на медведя, и служило предметом зависти для многих его приятелей, псевдо-охотников.



Войдя в комнату, Романов прошел к проигрывателю, выбрал из добротной коллекции винила небольшую пластинку-сингл, поставил. Подождал, пока механизмы плавно поднимали и опускали иглу на черный диск. Комнату заполнили потрескивания в бороздках винила. Андрей поставил своего любимого Бэна Уэбстера, «My Ideal», версии 1950 года. Тенор-саксофон начал сладко и безмятежно вытягивать незамысловатое, но притягивающее своей магией веретено аккордов. Андрей тяжело опустился в объятия кресла, отбросив в сторону плед, прикрыл ладонью внезапно покрывшийся испариной лоб. Пробормотал едва слышно, будто разговаривая с кем-то:

– Что ж ты со мной делаешь, малыш? – В дверях тут же образовался охранник и его голос возвратил Романова в реальность.

– Андрей Андреевич, все нормально? Что-то нужно?

– Да, Миша, подожди, – он двинул желваками, словно принимая тяжелое решение, – сейчас… – Михаил стоял в проеме дверей и ждал хозяина с доброжелательной улыбкой. Романов поднялся из кресла, подошел к сейфу и, приставив палец к маленькому квадрату сканера, отворил створку. Осторожно, словно хрустальную вазу, достал из чрева сейфа мяч и кивком головы подозвал Михаила.

– Миш, отнеси это людям, они там поиграть в футбол хотят. Вот, пусть и поиграют.

– Хорошо, Андрей Андреевич…

– Скажи, что я сейчас ... в Адидас полосатый переоденусь и – тоже приду. На ворота к ним встану… – Он надтреснуто хохотнул, за ним звонко и жизнерадостно засмеялся охранник. Романов развернулся, давая понять, что разговор окончен, – see you… Но вдруг встал, как вкопанный, уставившись на сейф. Что-то внезапно пришло ему в голову.

– Миша, подожди! – он уже в дверях остановил Шнайдера. – Конечно, я не могу и не хочу вторгаться в твои владения, но, по-моему, сегодня как-то многовато глаз у нас на территории. Гости себя неуютно чувствуют. Выразили уже свое тихое недовольство. Их собственной охраны – целый полк по наружке окопался. Вертолеты еще эти постоянно висят, будто у них баки с горючим неисчерпаемы. Может хоть своих людей из зоны прямой видимости выведешь, чтоб глаза не мозолили?

– Андрей Андреевич, если честно, я и сам хотел Вам предложить, но американцы с итальянцами ни в какую... Уперлись – будем на территории. Едва уговорили их на поляне только по периметру стоять. А своих я здесь сниму, в южное крыло и по балконам центрального рассредоточу. Вы не переживайте, Андрей Андреевич! Все будет олрайт! – Он еще раз широко улыбнулся, показывая хорошие зубы, взял мяч в охапку и быстро скрылся за дверью, которую Андрей Андреевич Романов за ним тут же и закрыл. Мягкая гидравлика плотно притянула тяжелую дверную панель в стальной косяк. Он опять упал в кресло и минут пять сидел неподвижно. Левой рукой нашарил сброшенный плед, устроил его на подлокотник.



Музыка стихла. Игла поднялась над чернотой круга, дужка звукоснимателя возвратилась в ложбину стойки. Романов встал, подошел к проигрывателю сменить пластинку. Плавным движением снял диск, аккуратно убрал в конверт. Вынул следующий (вновь «сорокопятку»), проверил бороздки на свет, положил на «вертушку». Нажал кнопку, игла опустилась, в динамиках послышалось потрескивание. Гарри Карни на бас-кларнете небрежно завел соло в «Sophisticated Lady».

– Та-та-тааааа-жи-жижжиии-зы-зызиии...

– Кажется, пауза затянулась, – подумал вдруг Романов, подошел к открытому сейфу и достал старое ружье, потертый кожаный патронташ отца и две коробки с патронами. На кабана. Некоторое время сидел молча, не двигаясь, просто мягко поглаживая кончиками пальцев удобный приклад и цевье с замысловатой, художественной гравюрой «Нанаец Охотится На Медведя», в оригинальном исполнении художника Ильи Павловича Татаринова и дарственной надписью: «Любимому Леониду Ильичу от коллектива Тульского Оружейного Завода. 21 декабря 1978 года». Почему оружие всегда красивое? - подумал Андрей. Оно всегда, как уникальное произведение искусства. Наверное, потому, что оно, как искусство, раскрывает великую тайну смерти и жизни. Легкое движение пальца на спусковом крючке – и тайна разгадана. Ружье было воистину великолепным экземпляром и выполнено в лучших традициях тульских оружейников. Ребята постарались для «дорогого Леонида Ильича». Оно было инкрустировано драгоценными металлами в сочетании с резьбой по дереву. Селектор позволял менять очередность выстрелов, что делало его удобным на охоте, в особенности при нестандартных ситуациях, когда возникала необходимость скоростной стрельбы.



Романов вспомнил, как в детстве отец впервые взял его зимой на охоту, и в одном из прозрачных, березовых перелесков они напоролись на вепря, – огромного, седого от инея зверюгу. Матерый кабан сразу же танком попер на людей, поблескивая маленькими, красными глазками. Отец отбросил Андрея в сторону, в сугроб и прицельно послал выстрел за выстрелом под сердце громадной свинье. Вепрь свалился как подкошенный, однако отец не подошел к добыче, а стал быстро перезаряжать ружье. Маленький Андрей, видя неподвижное животное, наклонил в удивлении голову, сдвинул шапку-ушанку на затылок и, вороша сугроб, направился прямо к туше. Отец успел только поймать его за руку и вновь повалить в снег, прежде чем вепрь, ворочаясь и изрыгая кровавые слюни, встал на ноги и рванулся к мальчику. Отец вскинул ружье, всадил оба заряда картечи прямо в лоб кабану. Тот рухнул на колени, окончательно превратившись в кусок мяса. Андрей выполз из снега и спрятался за спиной отца, уткнувшись носом в заиндевелый полушубок. Отец не стал его ругать, положил руку мальчишке на плечо, вздрагивающее под теплой курткой, и только сказал: «Кабану почти всегда нужен контрольный выстрел. Даже если он не двигается, удостоверься, что положил его наверняка, выстрели еще раз...».



Романов вскрыл коробку с патронами, и один за другим стал медленно, но уверенно заполнять отверстия в широком ремне патронташа. Все ниши вскоре заполнились, только один патрон оказался лишним. Андрей меланхолично крутнул его в пальцах и, прицельно, как баскетболист, бросил в угол сейфа. «Ружье – вещь особая, – часто повторял Романов-старший. – По своему внутреннему воздействию на человека оно несравнимо с другими вещами. Настоящие любители оружия считают, что у ружья есть душа. Астафьев писал, что в межсезонье надо брать ружье хоть изредка, чтоб оно не обиделось. У ружья есть душа. Душа ранимая, привязчивая. При чистке ружья надо поговорить с ним. А иначе и нельзя. Оно трудно переносит измену. Многие охотники утверждают, что если не брали на охоту свое старое ружье, то охота часто не задавалась. Не зря ружье не советуют часто и беспричинно менять. Это вещь долгосрочная. При умелой, бережной эксплуатации оно служит несколько десятков лет. С ним могут охотиться несколько поколений. Оно может переходить от отца к сыну, от деда к внуку...». Андрей, усмехнулся, вспоминая слова отца, еще раз погладил ружье по резному цевью, подумал: «Ну, вот, дорогое мое, пришло время тебя использовать еще раз для охоты на крупных кабанов».

«Тон Гуха!»

Начальник охраны вышел на поляну к собравшимся гостям, которые, уже сняв пиджаки и оставшись в белых рубашках, со смехом готовились к импровизированной игре. Он протянул мяч русскому президенту и отступил на шаг назад.

– Ну и мяч Андреич нам выдал! Маленький какой, ногой не попадешь. Дырявый весь! Наверное, еще времен Виндзоров.

– А сам-то он где? - поинтересовался француз.

– Будет через несколько минут, – ответил Михаил Шнайдер, упустив пассаж Романова о спортивном костюме. Итальянец со смехом подбросил мяч на ладони, словно взвешивая его, и затем вбросил далеко в поле. Немка хохотнула и решительно отказалась от игры, сославшись на то, что «она не в форме». Чернокожий американец взял со стола две недопитые бутылки вина и установил их, слегка вкрутив их в густую траву, в качестве створа ворот. Мужчины расслабили галстуки и поделились на две команды: европейский континент против всех других. Подождали немного хозяина, потом решили играть в одни пустые ворота, без голкипера.



Взрослые, солидные мужчины, с расслабленными лицами и галстуками, с криками и смехом, как мальчишки, гоняли черный мяч по поляне, толкаясь руками и радуясь каждому удачному финту.

- Oh, shit!!!

- Scheissse!

- Ooo-o!

- Pass! Pass! Что не видишь, куда бьешь! Руку из-за тебя в кровь поранил...

- Sorry, mister president.

- C’est dommage!

- Го-о-о-л!!!



Маленький человек, быстро семеня ногами с мельтешащим в них мячом, поскользнулся на густой траве и, в нелепом подкате, разбросав маленькие руки по сторонам, вкатил мяч меж винных бутылок. Он отдернул руку от газона, рефлекторно отряхнул ее о помятую брючину, оглядывая легкую царапину на ладони. Прижав к себе мяч согнутой в локте левой рукой и белозубо улыбаясь, он медленно пробежал мнимый круг почета. Потом выставил вверх указательный палец другой руки, прижав его к губам, на манер Андрея Аршавина, и целуя свой галстук на манер Рональдо, целующего нагрудный крестик, вызвал веселый смех остальных участников. Затем он поднял мяч обеими руками над головой, понес в центр поля. Но внезапно шутник остановился, словно уткнулся в невидимую стену. С недоумением на лице, он отбросил мяч в сторону, осматривая пораненную ладонь. Охрана особняка напряглась, двое крепких парней направились к президенту. Однако тот, взмахом руки, – «ничего страшного», – остановил их и поднял мяч, крепко прижимая его к телу. С этим мячом он уже больше не расставался. Медленно повернулся он к гостям, широко улыбаясь. Легкая пелена дождя вдруг, несмотря на чистое небо, налетела на поле и видимой взгляду волной накрыла поляну. Солнце пробивалось сквозь водяную дымку, преламливаясь в крутую дугу радуги. Пригибаясь под теплым ливнем и прикрываясь подхваченными пиджаками, смеясь на бегу, мужчины направились к столу, закрытому от дождя тентом. Приборы на столе уже заменили новыми. Канцлер приветствовала новоявленных футболистов меланхолическими похлопываниями в пухлые ладоши и снисходительной, добродушной улыбкой. Дождь барабанными палочками стучал по тенту.





ГЛАВА 47




20°40’25”N

88°34’31”W

Чичен-Ица, Полуостров Юкатан, Мексика.

22 декабря 1520 года.



Первые птицы, ошалевшие от такого немыслимого количества воды, внезапно свалившейся ночью с небес, осторожно подали свои голоса в мокрых кустах и деревьях, лишь только забрезжилась первая розовая полоска на горизонте. Стадион, совершенно пустой, огромный и угрюмый, замер в тишине наступающего дня, поблескивая большими лужами дождевой воды. Новый день, судя по веселому многоголосью птиц, собирался быть теплым, но не смертельно жарким. Легкий пар поднимался над прогалинами и заметно приободрившимся после дождя лесом. На плоском камне жертвоприношений, так же как и до небесного водопада, продолжали в обнимку лежать два обезглавленных трупа мужчины и женщины. Кожа их была чистой и светлой, как пергамент. Кровь без остатка покинула тела и вылилась в широкий глиняный сосуд, наполненный вперемешку с дождевой водой уже до самого края. На дне жертвенной вазы покоились головы Кулуангвы и Толаны. Над ними покачивался мяч-победитель.



Вскоре к пению птиц добавился странный звук, более похожий на монотонную песню путника в долгой дороге. Звук приближался и на окраине стадиона, появилась сухая, согнутая почти пополам, тяжело опирающаяся на бамбуковую палку фигура одинокой старой женщины. Старуха Ма-Ис, раскачиваясь вправо и влево, медленно подошла к родным и еще вчера живым Кулуангве и Толане. Шатаясь и постанывая свою бессловную песню, она положила свои руки на холодные тела. Наклонившись, она приложила, сначала к сыну, потом к невестке, свою седую голову, будто проверяя, что сердца их не стучат. Постояла так некоторое время и тяжело опустилась на колени. Постанывая, она подобралась к страшному сосуду. Ее сухие руки по локоть погрузились в вазу. Затем, неловко расплескивая красноватую жидкость, руки извлекли черный, пропитанный кровью, каучуковый мяч. Из полуприкрытых век выкатилась слеза и, упав на мяч, смешалась с тем, что когда-то принадлежало ее детям. Ма-Ис прижала мяч к высохшей груди и из горла ее вырвался глухой стон. – Теперь ты – мой Кулуангва! - Она отрешенно погладила мяч. Багровое пятно окрасило ее выцветшую от солнца, ветхую накидку. Она улыбнулась пустым, беззубым от цинги ртом.



Внезапно до нее донесся странный звук, едва напоминающий птичьи крики. Он был похож на писк кутенка волчицы или леопарда, просящего есть. Она подумала, что ей почудилось, однако звук повторился еще и еще. Поднявшись с колен, прижимая мяч к груди и опираясь о край жертвенного камня, старуха начала обходить жертвенник. Писк вновь повторился, и, не веря своим глазам, в неглубокой расщелине, старуха заметила шевелящийся розовый комок. Чудом выживший, не захлебнувшийся в шквале дождя и не унесенный дикими животными, на все еще мокрых от дождя листьях и камнях лежал младенец, пища от голода. Багровый рубец от правой брови до края губ, промытый проливным дождем, еще чуть кровоточил, но, видимо, не доставлял особого беспокойства малышу. Очевидно, рана образовалась, когда ребенок упал с лобного места в расщелину меж каменными блоками.



Ма-Ис рухнула перед находкой и, отерев кровь о накидку, подхватила малыша. Прижимая его к груди одной рукой, из другой она, по-прежнему, не выпускала мяч. На удивление, мальчик не раскричался, а успокоился, поглядывая черными бусинками глаз на спасительницу. Беспокойно оглядываясь по сторонам, старуха – откуда только силы взялись – быстро заковыляла прочь от страшного места. Завернутый в тряпье, на груди ее покоился маленький живой комочек, – сын Кулуангвы и Толаны. Поправляя под накидкой малыша, Ма-Ис прошептала последние слова сына: «Вся сила этого мира и мира наших Богов перейдет к тому, кто когда-либо станет частью мяча или мяч станет частью этого существа. Все, кто станет частью игры в мяч, кто станет частью владения мячом, станут главной сущность мира Чаака. Силы обеих сторон будут расти по мере проникновения их любви друг в друга. И мы станем навечно семьей по крови. Но горе тому, кто попробует восстать против нас! Горе любому, кто встанет на нашем пути в постижении нашей любви, в достижении Священной Цели. Жертвой станет все и вся, кто встанет поперек Пути. Люди не песок, – мы можем идти против ветра, пока хватает сил...».



Поблескивая глазками, мальчик крепко ухватил черный мяч, словно большую мягкую грудь матери, и прилип к нему крохотным ротиком. От напряжения, затянувшаяся было царапина просквозила рубиновой капелькой крови, скатившейся по влажной щеке в уголок губ. Малыш зажмурил глаза на восходящее солнце и зачмокал, высасывая тягучую жидкость, которой насквозь пропитался, ставший вдруг теплым и податливым, черный победный мяч по имени Кулуангва.





ГЛАВА 48




51°05’23”N

0°69’45”W

Загородная резиденция Романова, Клиффорд Хаус Рогейт,

Западный Суссекс, Великобритания.

28 июля 2012 года.



Он зажмурил на секунду глаза, привыкая к свету в конце коридора. «Как же вы меня все заебали!». Постоял немного. Свой первый выстрел он произвел на бегу по коридору, еще не выходя из здания особняка. Мишенью стал череп итальянца, который светился в лучах заходящего летнего солнца и напоминал большой биллиардный шар на зеленом сукне. Выстрел разнес старому итальянцу четвертый позвонок и бросил уже мертвое тело кровавым осьминогом на стол, где из-под него разлетелись блюда с деликатесами. Без второго выстрела можно было бы и обойтись, но, помня наставления отца, и все еще находясь в движении, Романов зарядил контрольный прямо в затылок трупа. «Сука, старая!». Поскольку выстрелы были произведены из коридора, хорошо защищенного с обеих сторон многовековыми каменными стенами, охрана, услышав два глухих звука и увидев раскинувшееся на столе тело итальянского премьер-министра, сочла, что огонь ведется снайпером, откуда-то снаружи. Тени заметались по краю поляны, два вертолета снялись с боевого дежурства и стремительно приближались к особняку. Романов переломил ружье, гильзы со звоном застучали по ступеням, шипя отстрелянными газами, новые заряды скользнули в стволы. Он выскочил из коридора на террасу, где все еще был вне зоны видимости людей, находившихся в самом здании. С разворота выстрелил прямо в черное лицо американца. «Мой Черный Человек. Сука!». Второго выстрела тут не понадобилось – картечь разнесла голову, во все стороны брызнуло розовым.



Все остальные, продолжая сидеть за гостеприимным столом, замерли, словно куклы, словно застывшие мишени на войсковом стрельбище. «Суки! Это ваш день!» - сказал он просто и веско. Следующий заряд картечи вошел в женское горло. «Старая шайза!». Рука не дрогнула. Удар отбросил канцлера Германии к стене здания, где тело сползло вниз, оставляя на замшелых камнях широкий кровавый след. Глаза канцлера вывалились и висели на груди белыми гирляндами. Перелом ружья, очистка стволов, новая порция смерти. Выстрел в сухого японца, сидевшего рядом с немкой и, с веселым недоумением, наблюдавшего за происходящим, последовал, пока тело женщины еще двигалось. Картечь разбила ему грудную клетку. Японский премьер сполз на пол и завалился на бок. «Саенара! Сука!».



Охрана, тем временем, очнулась. Нескольких секунд было достаточно, чтобы понять, что стрельба на поражение по руководителям государств ведется не из внешнего окружения, а кем-то из внутренней службы. С десяток человек в темных костюмах – пистолеты в вытянутых руках – уже бежали в направлении веранды, не производя, однако, ни единого выстрела. Была опасность поразить «охраняемые объекты». Романов же, как взведенная машина уничтожения, «с бедра, навскидку» положил британского премьера, медленно поднявшего зачем-то обе руки вверх. Выкатив глаза, он, видимо, пытался сдаться на милость победителя. Милости не случилось. Выстрел в грудь опрокинул его навзничь в трех метрах от стола, и Андрей Андреевич, с удовлетворением, заключил, что контрольного выстрела опять не понадобится. «Сорри, сука! Мэри Крисмас!». Две гильзы, дымясь, с послушным шорохом вывалились из гнезд, два заряда быстро заняли их место.



Главная цель Романова все еще оставалась непораженной. Президент России, восковой куклой мадам Тюссо, сидел, как и полагается главному гостю, – во главе стола. Перед собой, крепко сжимая побелевшими пальцами над тарелкой с черной икрой, он держал не менее черного Кулуангву. Ни мольбы, ни страха, ни просьбы о пощаде не отражалось в его глазах. Только изумление и обида, как у подростка, которому не дали доиграть в компьютерную игру: «Как? Сейчас? Но почему я?». Выстрел угодил прямо в мяч. Мяч сплющился, приобрел форму толстого блина или странно-черного лаваша. Удар отбросил президента в угол, под лестницу, к большой напольной вазе с лепниной из белых роза. Там он и замер, привалившись затылком к стене, свесив голову. «Достаточно!» – удовлетворенно подумал Романов, но вдруг увидел, что маленький человек дернулся, со стоном вытягивая ноги. «Кабану всегда нужен второй выстрел, чтоб уж, наверняка!».



Он прицелился, но его вдруг развернуло, левое плечо обожгло острой болью. Его второй выстрел, предназначенный мелкому русскому, ушел в стену, вырвав кусок старинной геральдики над аркой окна первого этажа. Дернувшись от выстрела, Романов, падая, увидел, как до конца преданный своему хозяину Миша Шнайдер, стреляя на бегу из пистолета со скоростью автоматической винтовки, в прыжке «рыбкой» вперед, уложил подбегавшего к столу стрелка из охраны британского премьера. Тот, словно напоровшись на невидимую стену, откинулся на сочную зелень газона, ударившись затылком. Романов видел, как губы охранника округлились, будто тот собирался надуть воздушный шарик, однако изо рта выдулся кровавый пузырь, а на подбородок потекла черная жидкость. Еще двое охранников, наткнувшись на смертельный свинец, покатились по поляне отопнутыми щенками.



Эта неожиданная стрельба переключила большую часть внимания охраны на подавления сопротивления Шнайдера. Прицельный огонь из вертолетов в считанные секунды превратил начальника охраны Романова в решето, но этого времени было достаточно Андрею, чтобы перезарядить ружье и продолжить. Лежа на боку под столом, он приподнял ружье здоровой рукой и еще раз выстрелил в русского, сучившего в углу ногами и все еще державшего мяч перед собой. Зацепив край мяча, пуля вошла чуть ниже левого предплечья, и плевок крови веером разлетелся позади тела, обагрив стену средневекового замка. «Готов, чекист! Сука!».



Подняв голову, Романов увидел, что над ним, покачиваясь на задних ножках стула, как во время занимательной беседы, сидит президент Франции. Андрей перекатился на спину, выставил из-под стола ружье и в упор выстрелил. Стул отлетел назад, увлекая за собой сухощавого француза с кровавым месивом тазобедренных костей. «Сука, Д’Артаньян!». В этот момент мощный удар в бедро развернул Романова почти на 360 градусов и вынес из-под прикрытия стола. Крутнувшись на месте, он свалился у входа в свой особняк, продолжая сжимать в руках оружие. Следующий выстрел оторвал ему кисть уже покалеченной правой руки. Еще один, по касательной, отстрелил правое ухо. Романов почему-то не чувствовал боли. Одержимость и восторг, это – да! Время замерло. Он нащупал левой рукой на поясе патроны, два последних. Черт! Со всех сторон сыпались осколки стен, как шрапнель. Прижимая приклад к животу, Андрей выстрелил вбок, заставив нападающих вжаться в землю. Еще один выстрел. Еще... но сухие металлические щелчки возвестили о пустых стволах. Прижав к телу локтем изуродованной руки пустое ружье и опираясь на здоровую руку, он вполз в коридор. Не удивляясь, что все еще жив, прополз несколько метров, оставляя за собой черный след. «Как забитый колотушками на льду морской котик» – мелькнуло в голове. Кровь от остатков уха стекала за воротник, но боли так не было. Он поджал под себя ноги, оттолкнулся прикладом, перевернулся на спину и мешком покатился в подвальный этаж.



Ему пришлось бы не сладко, – при падении с такой крутой лестницы люди ломают руки, ноги, шеи – но в самом конце он приземлился на чье-то мягкое тело. Полежал пару секунд, приходя в себя. Осмотревшись кругом, глянул на труп и понял, что лежит на канадском премьере. Бывшем канадском премьере. По всей видимости, тот отлучился ненадолго в туалетную комнату цокольного этажа, а выходя, получил – прямо в височную кость – шальную пулю от кого-то из охраны. Перекатившись с трупа на пол и упираясь здоровой рукой в пол, Андрей дополз до дегустационной комнаты и ввалился внутрь. Сверху слышался топот шагов, крики и сирены машин спецслужб и скорой помощи. Романов встал на колени, поднялся на ноги, опираясь на ствол ружья, и лбом ткнулся в светящуюся справа от двери кнопку. Щелкнуло. Гидравлический механизм начал медленно затягивать тяжелую дверь. Так медленно, будто не слышал надвигающегося по коридору с криками «Гоу-гоу-гоу!» возмездия. Дверь закрывалась долго. Очень долго. Никогда она не «тормозила» так, как сегодня. Или Андрею это только казалось? Не выдержав, он упал на спину, разметав струйки крови из правого запястья, и двумя ногами попытался помочь двери захлопнуться. Пустая задача – помогать гидравлике, разве что, –психологический опиум.



За секунду до полного закрытия двери, один из первых, подбегавших из коридора, попытался, ругаясь и крича, просунуть в дверную щель ствол пистолета, чтобы заблокировать проем. Но ствол соскользнул, и последнее, что успел сделать охранник, – выстрелил в неумолимо сокращающийся просвет. Громким эхом садануло по коридору, а пуля нашла свое место за полкой с винилом, в дребезги разнеся диск «Ambassador Satch» 1955 года. Дверь плотно встала в косяк. Крики, глухие тяжелые толчки и удары по двери снаружи доносились внутрь как слабое «бум-бу-бу-бум». Полуметровые вековые стены и новейшие крепкие засовы не оставляли нападавшим никакой надежды. По крайней мере, –на ближайшее время.



Он перевернулся на живот, подобрал колени, уперся головой в пол, оттолкнулся здоровой рукой и встал. С пренебрежением и брезгливостью он осмотрел обрубок своей руки, кровь тянулась на каменный пол неприятными липкими связками. За дверью послышались мощные глухие удары, спустя еще пару минут, стало тихо, потом Андрей понял, что те пытаются применить профессиональные инструменты для вскрытия.



Медленно, но прямо, Андрей пошел к проигрывателю, на ходу отбросив ружье в кресло, и начал сосредоточенно искать в ряду альбомов какой-то один интересующий его диск. Им оказался Луи Армстронг «What a wonderful world». Тряхнув конверт, он чуть придержал выползавший диск изуродованным предплечьем. Не с первой попытки, но все же уложил пластинку на круг и запустил механизм. Игла пошла вниз.



I see trees of green, red roses too

I see them bloom for me and you

And I think to myself: what a wonderful world.

I see skies of blue and clouds of white

The bright blessed day, the dark sacred night

And I think to myself what a wonderful world.



Романов наклонился к сейфу и наощупь нашел выброшенный – всего с полчаса назад – последний заряд. Осторожно положил его на столик, вернулся к креслу и тяжело сел. Переплетения оркестра, саксофона, контрабаса, гитар с хриплым голосом Армстронга дополнялись ударами по двери и глухим «бу-бум-бу-бу-бу».



Хозяин особняка попытался размышлять. Но лишь одна фраза запиленной пластинкой повторялась в его голове, потрескивая и шипя: «Люди не песок, мы можем идти против ветра, пока хватает сил...». На подлокотник кресла из запекшегося обрубка руки выполз почти черный потек крови. Романов погладил шероховатую резьбу на цевье лежащего на коленях ружья кончиками пальцев. Просунул стволы меж колен и переломил оружие. Механизм не «выплюнул» пустые гильзы, видимо, был поврежден в перестрелке. Андрей наклонился, зубами вытащил стреляные гильзы, зажмурившись втянул резкий бодрящий запах пороха и чувствуя горячий метал на губах. Не суетясь, нащупал последний заряд на столике, вставил в верхнее отверстие немеющими пальцами. Зафиксировал стволы в боевом положении. Осторожно отставил ружье к ручке кресла. Зацепил один ботинок другим, сбросил оба. Таким же образом сдернул носок с правой ноги. Немного покривившись, но не от боли, а от неудобства, он приладил, помогая обрубком руки, ружье меж колен.



Посидел, закрыв глаза и не двигаясь, уложив обе руки на подлокотники и подперев здоровой рукой щеку. Совершенно ни о чем не думалось. Ни о чем важном. Мысли выхватывали разные события жизни, даже не пытаясь состыковаться. Андрей лихорадочно искал в своей памяти доказательства собственной значимости. Быстро рылся в памяти, как воришка, суетливо вытряхнувший чужой кошелек и обнаруживший лишь кучу копеечных монет. Скоро он убедился, что память его битком набита каким-то передержанными фотографиями: женщин, с которыми он спал, вечно обиженной жены, переевших веселой жизни детей, неправдоподобных сейчас мероприятий, в которые он так радостно ударялся, – спуска в батискафе на дно Марианской впадины или подъема на гору Кайлас... Он почему-то вдруг увидел перед внутренним взором разные удостоверения, титулы и награды, приписывающие ему самые разные достоинства и добродетели, какие только можно было найти только в тридцати миллиардах долларов. Отдельно вспомнились значок ГТО Второй Степени и Юношеский Разряд по волейболу за участие в районных соревнованиях школ в его родном Новосибирске. Тряхнув головой, Романов вдруг сосредоточился и припомнил последние строчки из манускриптов, которые он про себя назвал «Тейхриба-Теслы»:



«Триггер» станет Благом или Злом Максимального Действия Вселенной и это, по всей видимости, неотвратимо. Что будет выбрано Вселенной – Благо или Зло – неизвестно. Неизвестно и что в представлении Максимального Действия Вселенной есть Благо, а что Зло? … как бы мне хотелось думать и надеяться, что человечество в следующем веке будет способно остановить доставку объекта в точку «детонации», предотвратив свое возможное собственное уничтожение.

И тогда, наконец-то, кто-то оставит Землю в покое?!



Андрея вдруг осенило: единственное нужное дело, которое ему удалось совершить в этой жизни, – НЕ ДОНЕСТИ. Не донести то, что ему положено было донести из одной точки планеты Земля в другую. Сегодня он сделал все, что смог, чтобы остановить маленький черный предмет, не дать ему найти свое непонятное пристанище. Десятки, сотни, тысячи лет человечество, цивилизация за цивилизацией, старалось найти и доставить его так самоотверженно, так истово, так отчаянно, путем тысяч и тысяч смертей, войн, крови, подъемов и падений, путем проб и ошибок. Все, что каждый «избранный» когда-либо делал, было сделано под влиянием великой цели «доставки» небольших шаров в определенные точки Земли. Десятки выбранных счастливчиков прикоснулись к мячу персонально, что позволило им стать величайшими людьми. Но высший смысл всей истории цивилизации, так или иначе, заключался в банальном «закатывании» шаров в заранее приготовленные кем-то лузы. Ну, не величайшая ли это глупость? Как это у кого-то сказано: «Ступая по линиям судьбы на Земле, которые стерегут Боги, я приду к их колыбели...». В этом и есть мое счастье и предназначение? Парадокс! Я, находясь в ясном уме и твердой памяти, совершенно добровольно и осознанно совершал поступки, ведущие к моему несчастью. Знал, как надо поступить себе во благо, но отчетливо понимал, что поступаю себе во вред. Пора было это остановить уже давно, и вот сегодня, как мне кажется, остановка свершилась. Наконец-то, КТО-ТО ОСТАВИТ ЗЕМЛЮ В ПОКОЕ!». Довольная полуулыбка скользнула по перепачканному кровью лицу Романова.



Неожиданно дверь за спиной крякнула выдавливаемым металлом, и, в образовавшуюся узкую щель, в комнату влетел небольшой металлический цилиндр. Андрей мелко засмеялся, сотрясаясь в кресле, отчего искалеченная рука задергалась на подлокотнике, разметывая черные брызги. Затем, уже совсем онемевшими пальцами, он крутанул ружье меж колен и вставил стволы себе в рот. Большой палец ноги нащупал крючок. Гильза газовой шашки на полу звонко щелкнула, и из нее повалили плотные клубы белого, едкого дыма. «Когда силы заканчиваются – пора уходить. Как там? Тон гуха!», – с удовлетворением подумал Романов и вдавил курок.



Когда группа захвата в бронежилетах и противогазах вломилась в темную дегустационную комнату подвального этажа южного крыла резиденции Романова, помещение было окутано густыми клубами белого дыма из еще шипящей шашки. Мощный свет ручных фонарей выхватил сидящую в глубоком кресле фигуру человека, аккуратно сложившего руки, или то, что от них осталось, на подлокотники. Меж ног у человека было зажато двуствольное ружье. Голова у человека отсутствовала. На полке, недалеко от камина, потрескивая в виниловыми бороздках, продолжал выдавать свое хриплое соло Луи Армстронг.



I hear babies cry, I watch them grow

They'll learn much more than I'll ever know

And I think to myself what a wonderful world

Yes I think to myself what a wonderful world.



Невысокий человек с непропорционально большой головой, в помятом и испачканном пылью и известкой костюме, с темным пятном расплывшейся крови на левом предплечье одиноко стоял в углу гостиной на громадном персидском ковре и тупо смотрел в одну точку где-то между камином и огромной шпалерой, изображающей королевскую охоту на лисиц. Его левая рука с маленькой кистью плетью висела вдоль тела, правая же, согнутая в локте, периодически поднималась и опускалась в ритм движению тела человека, удерживая его в равновесии. Что-то темной тенью ходило меж его коленями, голенями, ступнями. Черный мяч по имени Кулуангва, изрядно вымазанный кровью нового владельца, преданно метался у его ног, как молодая доверчивая такса. Торс игрока в мяч оставался совершенно неподвижным, как статуя или кукла. И только рука и ноги работали механически: вправо-влево, вверх-вниз, вправо-влево, вверх-вниз. Манипуляции с мячом были столь молниеносны, профессионально отработаны и точны, что охранники, обнаружившие в глубине гостиной русского президента, поначалу опешили и некоторое время заворожено наблюдали за «виртуозом Москвы». И только, когда один из вооруженных изловчился и перехватил мяч, маленький человек, словно вышел из-под заклинания. Он изумленно огляделся, вдруг резко побледнел, схватился за раненое плечо и стал валиться на пол, но был подхвачен и уложен на роскошный диван. Еще через несколько минут появились врачи с раскладными носилками, аккуратно переложили на них раненого, укрыв его одеялом и наложив кислородную маску. При первом беглом осмотре, выяснилось, что пуля прошла насквозь, не задев жизненно важных органов счастливчика. Была какая-то незначительная потеря крови, совершенно не угрожающая жизни. Но что совершенно потрясло бригаду врачей: входное и выходное отверстия раны уже начинали затягиваться, будто перестрелка произошла не несколько минут, а две-три недели назад. На отверстия наложили тампоны и закрыли их медицинским пластырем.



Русский лежал на носилках смирно, сложив руки на животе, и неподвижно смотрел в проезжавший над ним лепной потолок. Но когда его подвозили к дверям, он вдруг приподнялся на локте и жестом здоровой руки приказал охране вернуть ему мяч. Те беспрекословно подчинились и положили Кулуангву рядом с раненым на голубое покрывало. Президент глубоко вздохнул, положил руку на мяч и откинулся на плоскую подушку. Прежде чем снова закрыть глаза, маленький человек, трепетно удерживающий на своей груди маленький черный мяч, увидел, как сквозь рваные дождевые облака небо вдруг полыхнуло изумрудно зеленым цветом, а затем вновь налетел слепой грибной дождь. Вертолетные лопасти подхватили этот дождь на свои титановые поверхности и фонтанами водяной пыли разметали его по зеленой поляне. Президент поморщился от упавших на лицо мелких капель и даже сделал непроизвольное движение рукой, чтобы защититься. Один из санитаров, заметив это, наклонился над мягко покачивающимися носилками и озабоченно нахмурился. Заботливо промокнув марлевым тампоном влажный лоб и щеки пострадавшего, он придержал над головой раненого сложенную вчетверо газету «Sun». Слабый порыв ветра принес откуда-то едва уловимый запах блинчиков, от души смазанных вересковым медом. Президент улыбнулся и закрыл глаза.





ЭПИЛОГ




Слабый, едва ощутимый порыв ветра разбудил легкие, полупрозрачные занавески за открытой форточкой на третьем этаже «хрущевки». Порыв посильнее форточку захлопнул, жалобно звякнуло стекло. Во дворе недовольно залаяла собака, ее, как бы нехотя, поддержала другая. Но вскоре обе замолкли. Полуденный зной свалил обеих в густую пыль под серым тополем. Над двором клубами летал пух. В комнате, на застеленной кровати, прямо поверх покрывала, спал мальчишка лет восьми, открыв рот. Он крепко сжимал в руках пластмассовую игрушку – Супермена. Игрушка была сильно потерта, краска выцвела, кое-где сошла совсем. Лицо у Супермена было плоским и стертым, – слишком часто он спасал мир от гибели. Луч солнца скользнул по вихрастой голове ребенка, переплыл на кончик носа. Мальчик потянулся, чихнул и заерзал ногами по покрывалу. Супермен выпал из потных ладошек на ковер. Мальчик окончательно проснулся от полуденного сна. Пошлепал глазами. Позвал еле слышно: «Мам! Ма-а-ам!». За стеной, на кухне чайная ложка тихо билась о стенки стакана, но никто не отозвался. Мальчик посмотрел вниз. Супермен лежал на спине между тапочками, подняв руки вверх, будто в немой мольбе. Мальчик свесил босые ноги с кровати, зевнул, встал, пукнул и - улыбнулся. Подтянул шорты и поковылял в угол к столу.



На деревянной полке над столом в ряд расположились пластмассовые индейцы, солдаты, динозавры, трансформеры и компакт-диски. Встав на носочки, мальчик поставил Супермена на полку. На столе, потертый и видавший виды не менее Супермена, стоял ноутбук. Экран монитора бликовал в солнечных лучах. Рядом с компьютером, живописно располагались: пластиковый стаканчик с апельсиновым соком, желтый початок вареной кукурузы уже изрядно надкусанный, недоспелое яблоко, вскрытая пачка фруктовой жвачки Dirol и маленькая сабля, видимо, выпавшая из рук пластикового пирата. Вареная кукуруза сегодня рано утром служила наживкой для леща. Отец одного вытащил, второй сорвался, а сам мальчик вытащил уклейку, чем был несказанно горд. Из кухни донесся голос матери: «Ко-оостень-каа, сынок! Ко-остя! Иди, покушай, я блинов напекла. Твои любимые, с медом. «Да-а-а... Блинчики – это хорошо! Блинчики – это здорово! Со смета-аа-ной...» – зажмурившись, подумал мальчик. Он глубоко вздохнул и с сожалением бросил взгляд на экран монитора старого отцовского компьютера.



Мигающий зеленый сигнал в нижнем правом углу тревожно сообщал, что батарея на исходе. А так хотелось доиграть! И осталось-то всего-ничего, больше половины шестого – последнего – уровня уже пройдено! На экране, застывшая от нажатия паузы, подрагивала картинка, изображавшая старый замок. Перед замком была большая зеленая поляна, на ней – фигурки людей. Человечки замерли на своих местах, лишь изредка совершая смешные резкие движения, – выдвигая вперед то руки, то ноги, мгновенно возвращаясь в исходную позу. Неподалеку, на поляне находились два маленьких вертолетика, лопасти их пропеллеров медленно вращались, отбрасывая пикселированные тени на аккуратно стриженую, ненатурально-яркой зелени траву. В верхнем левом углу монитора подрагивала колонка, сообщавшая состояние игры на момент паузы.



SAFE THE UNIVERSE

Version-06.2

----------------------------------------------------

МИССИЯ: спасение Галактики 659.31

МЕСТО: планета Z-425/56

ЗАДАЧА: доставить 6 плазмо-энергетических блоков в заданные координаты в указанное время.

ВЫБОР ОРУЖИЯ: все доступные средства уничтожения возможного противника.

УНИЧТОЖЕНО ПРОТИВНИКА: 239 067 568

ЖИЗНЕЙ ИСПОЛЬЗОВАНО: 24 783.

ЖИЗНЕЙ ОСТАЛОСЬ: 1

ВРЕМЕНИ ВЫДЕЛЕНО: 666 минут

ВРЕМЕНИ ИСПОЛЬЗОВАНО: 627 минут, 08 секунд

ВРЕМЕНИ ОСТАЛОСЬ: 38 минут, 52 секунды



– Костя, ты все еще спишь?! Вставай, сынок! Что ночью-то делать будешь! Или ты опять там со своим компьютером обнимаешься! Смотри, расскажу отцу, он тебе все игрушки твои постирает! Тебя, кстати, Сашка твой и другие ребятки утром в футбол во дворе звали играть. А ты все спишь или штаны за компьютером протираешь.

– А-а-а-а, – мальчик обреченно махнул рукой, – потом доиграю. – Он снова подтянул вечно сползающие шорты и пошел на запах блинов, на кухню. Обернулся, еще раз, бросив взгляд на экран, и, по обыкновению, громко хлопнул дверью.



От сотрясения, Супермен покачнулся, перевалился через бронтозавра и полетел вниз. Он упал на огрызок кукурузы, отскочил от него и ударился головой в пластиковый стаканчик с соком. Все содержимое стакана выплеснулось на клавиатуру ноутбука, внутри у которого что-то щелкнуло. Потом еще раз, еще... Раздался длинный треск. Монитор ярко вспыхнул, мигнул. Белесый дымок заструился меж потертыми клавишами. Запахло паленым. Компьютер пискнул, внутри опять затрещало жуками в спичечном коробке, монитор мигнул и сошелся в яркую точку, прежде чем превратиться в мертвое черное стекло.

За окном вновь забрехали собаки, облаивая черного кошака на балконе второго этажа. Кот, не обращая на них внимания, брезгливо потряс передней лапой, потянулся, прогибая спину, и лениво скользнул внутрь, в приоткрытую балконную дверь.



Амстердам–Торонто–Москва

2009–2010



Михаил Уржаков©





[1] Привет Стэн! Нет, ты меня не разбудил. Нет, я не в Лондоне сейчас. Сказать по-правде, – я на другой стороне планеты. Да, я возвращаюсь в Лондон через неделю или где то так. (англ.).

[2] Нет, Стэн, мне не нужны эти акции, спасибо. Я сказал: нет. (англ.).

[3] Хорошо, давай оставим это. Да, я помню, ты говорил мне об этой опции с футбольным клубом. Да, «Джаз» (англ.).

[4] Знаешь что? Почему бы тебе не приготовить к моему приезду дополнительную информацию и документы. Я не шучу, Стан, это серьезно. Тогда – хорошо, увидимся через неделю (англ.).





